Читать онлайн «Руководство по системной поведенченской психотерапии». Страница 53

Человек воспринимает движение благодаря специфическому устройству рецепторов зрения, где раздражитель перемещается по плоскому «экрану», вызывая последовательное возбуждение разных клеток сетчатки. Кроме того, поскольку движение объекта, как правило, происходит на сложноорганизованном фоне, то и эти отношения, учитывая двухмерность сетчатки, играют немаловажную роль в идентификации самого движения. Однако вне движения не было бы и познания, и в этом смысле человек действительно мало отличается от лягушки, впрочем, как и от ее жертвы.

Однако движение – это событие временное559, что и показано в экспериментах[216]560. При этом время есть результат работы памяти, без нее нельзя было бы сказать ни о том, что произошло в предыдущее мгновение, ни о происшедшемдесять лет назад. Однако память человека, потенциал которой по ряду причин значительно превышает любые другие естественные аналоги, фиксирует не время, но события, далее эти фиксации могут смешиваться, перемещаться и т. д.[217]561 Причем память не ограничена «прошлыми» событиями, «память на будущее» имеет в психическом столько же прав, сколько и настоящее, здесь все перемешалось, взаимообуславливая друг друга. Это, разумеется, уже не является временем, поэтому посредничество памяти в этом вопросе, можно сказать, «умертвляет» фактическое движение, заменяя его собственным – «психическим временем».[218]562

Таким образом, и время, и пространство есть реконструкция психически опосредованных внешних воздействий. Однако всякая реконструкция уже не есть ощущение, хотя данные, полученные ощущением, и используются здесь в качестве «строительного материала».[219] Но на этом этапе ощущение уже не является механизмом формирования аффекторной психически опосредованной активности, его место теперь во «внутреннем пространстве» психического, не граничащего с фактической действительностью, но лишь параллельного ей. Причем «параллелизм» этот весьма относительный, о чем с очевидностью свидетельствуют и повседневный опыт,[220] и реакция на стрессовое событие,[221] и данные психопатологии, особенно ярко описанные теоретиками и практиками «экспериментальных психозов»563.

С другой стороны, возможность действия (П. Жане),[222] равно как и возможность движения, обеспечивается теми же психическими координатами (время, пространство, модальность и интенсивность), вне которых действия нет и быть не может. Осознанность этого факта имплицитно конституирует философскую концепцию М. Хайдеггера, построение которой начинается с редукции всякой психической «реконструкции» фактической реальности[223] 564, что открывает, можно сказать, «нагого» человека «нагому» миру, то есть фактическую реальность реальности фактической. По сути, речь у М. Хайдеггера идет о неком первичном ощущении, где дифференцировка ограничивается одним лишь отличением познающего от познаваемого без определения каждой из сторон, что находится уже под юрисдикцией восприятия.

Для окончательного прояснения вопроса об ощущении следует вернуться к феномену «предметного познания». Очевидно, о чем свидетельствуют как опыты И.П. Павлова, так и психологов, изучающих психические функции в детском возрасте565, что воспринятый «предмет» – есть динамический стереотип, функционирующий по принципу доминанты. Человек воспринимает предметы не такими, какими они даны ему в непосредственном контакте, но таковыми, каковы они в его «схеме», будучи динамическими стереотипами.[224]

На этом пункте следует остановиться особо. Даже если проекция некоего объекта на сетчатку меняется, он не перестает оставаться для человека прежним объектом прежней формы.[225] Если сфотографировать человека в положении лежа, установив камеру в его ногах, то ноги будут казаться огромными, а голова маленькой – такова реальная картина на сетчатке, но в обыденном восприятии это остается незамеченным благодаря, как говорят, «коррекции зрительного восприятия», хотя на самом деле речь должна идти не о «коррекции», а о восприятии динамического стереотипа, расположенного в «схеме». В каком-то смысле динамический стереотип обладает своего рода «гравитационной силой», но в отличие от эйнштейновской теории не «искривляет», а «выпрямляет» пространство. Поскольку же динамический стереотип есть событие временное, а воспринимаемый объект – пространственен, то не будет большим преувеличением сказать, что в психике существует не «психическое время» и «психическое пространство», но единое «психическое пространство-время», в чем-то действительно родственное теории относительности[226]566.

Однако и это только часть «реконструкции» фактической действительности; не меньшую, а может быть, и большую роль в этом процессе играет «картина», то есть означающее, предписывающее «предмету» (означаемому) своим положением в «картине» его функцию[227]567. Неслучайно Л. Витгенштейн положил в основу своего ставшего легендарным «Логико-философского трактата» принцип: человеком воспринимаются только «названия»568. Фактически человек в отличие от других живых существ перестал «определяться на местности», он все меньше и меньше использует свои сенсорные возможности, ограничивая их действие отдельными сюжетами жизни, его «ориентация» совершается теперь в содержании сознания, а «моментами истины» являются для него не внешние воздействия, но аберрации «картины». Ж. Лакан весьма наглядно продемонстрировал, что наличное поведение человека определяется теми означающими («картины»), которыми он «покрывает» фактические означаемые («схемы»)569.

Таким образом, в определенном смысле человек оказывается вполне автономен, «картина», основывающаяся на «схеме», вполне может заменить ему фактическую действительность, что и показано в экспериментах по сенсорной депривации. Животное, лишенное возможности воспринимать,[228] погружается в состояние «глубочайшего и хронического (в течение недель и месяцев) сна»570; И.П. Павлов обнаружил, что сонливое состояние вызывает у собаки даже простая иммобилизация в станке для экспериментов571. Однако поведение человека отличается в случае сенсорной депривации самым принципиальным образом: сначала наступает фаза выраженной внутренней напряженности, беспокойство, желание прекратить эксперимент, после чего место фактической сенсорной информации заменяют проецируемые вовне образы, а испытуемому кажется, что он видит, слышит и т. п. (то есть возникает галлюциноз)572. Данное соотнесение весьма показательно – «внутренняя жизнь» человека оказывается у него и автономной, и более значимой, нежели непосредственные контакты с фактической реальностью.

Постепенное усложнение психического аппарата в процессе онтогенетического развития закономерно приводит к тому, что роль «картины» в поведении человека оказывается довлеющей. И если у более примитивных живых существ поведение обусловлено прежде всего непосредственными внешними воздействиями, вне которых активность буквально тает на глазах, то у человека эта зависимость поведения от внешних воздействий столь же очевидно снижается. Тенденция выживания психического человека переместилась в новый «центр тяжести» – социо– и культурогенный, по всей видимости, не без ущерба для первоначального – биофизиологического. Остается только догадываться, насколько неестественна подобная «реформа» для психики, а достигаемый с помощью «картины» уровень адаптации оказывается, что нетрудно заметить, весьма и весьма «дорогим» удовольствием: человек, обезопасивший свое существование настолько, насколько, наверное, это вообще возможно, страдает от невротических тревог, восполняя «недостаток» реальных угроз угрозами виртуальными.

Таким образом, выявлены три «проблемные позиции» поведения перцепции: во-первых, перцепция преимущественно направлена на «реконструкции» («схема» и «картина») внешних воздействий, но не на сами эти воздействия; во-вторых, «реконструкции» (означающие) подменили собой внешние воздействия (означаемые), что относительно блокирует доступ перцепции к последним; в-третьих, и эта позиция результирующая: время и пространство, оторванные от движения внешних объектов, стали искусственными («психическим») – координатами движения содержания психического. Все указанные обстоятельства лишают человека адекватности, а соответственно снижается и его адаптивность, что влечет за собой субъективное ухудшение качества жизни.

Как уже было показано выше, «психическое пространство-время» – есть необходимое свойство психической жизни, обеспеченное функционированием динамических стереотипов. Однако ко времени как последовательности событий и к пространству как порядку расположения одновременно сосуществующих объектов573 «психическое пространство-время», обеспеченное памятью, имеет весьма сомнительное отношение: во-первых, потому, что в нем нет принципиальной границы между прошлыми, настоящими и будущими событиями (кроме разве соответствующих названий и лингвистических форм, не являющихся в конечном итоге существенными); во-вторых, потому, что настоящее событие воспринимается содержательным аппаратом психического, которое образовано прошлым опытом (избирательность восприятия, диктуемая динамическими стереотипами) и ориентируется на будущий («оперантное обуславливание», обеспеченное теми же динамическими стереотипами), что, несомненно, не оставляет камня на камне от настоящего[229]574.