Читать онлайн «Другая любовь. Природа человека и гомосексуальность». Страница 221

Само слово «порнография» было введено в конце XVIII века французом Ретифом де ля Бретон для осуждающего описания проституции. Он назвал «Порнографом» (т. е. описанием или описателем грязи) свою книгу «размышлений порядочного человека о безнравственности проституции». Но тогдашнее общество восприняло сам сюжет книги как неприличный, и с тех пор вошло в обычай называть неприличные изображения сексуального характера как «порнографические».

С конца прошлого века (1893 г.) начались старания запретить обращение порнографических изделий международными конвенциями (такие заключались в 1910, 1923). В 1929 г. Лига Наций учредила комиссию, названную «Международное соглашение о подавлении циркуляции непристойных публикаций и торговли ими». Комиссия инициировала исследования проблемы. В 1960 г. Конгресс США учредил «Комиссию по Вредным Печатным и Изобразительным Материалам». Вывод этой комиссии был, что вопрос требует дальнейших непредубежденных исследований. В 1967 г. Конгресс создал еще одну комиссию — «Комиссию по Непристойностям и Порнографии». Комиссия заказала ученым изучить вопрос и объективно выяснить, наконец, вредна порнография или нет. И, конечно, определить, что сюда следует включать.

Прежде всего надо отметить, что эти и любые попытки как-то определить порнографию задаются целью отличить ее от просто эротики, вполне допустимой. Учитывая уголовное преследование порнографии во многих странах, строгая ее дефиниция — дело юридически необходимое.

Коль скоро о ней столько говорилось, значит, есть нечто, что предшествует любой такой попытке. Во-первых, это само выделение понятия — как чего-то связанного с эротикой, с изображением сексуальных сюжетов, а во-вторых, сама установка, что какие-то из этих изображений недопустимы, неприличны, запретны. Что они «грязны» («порно-"), и смотревший их запачкался, нуждается в очищении. Очищение — термин религиозный. Первой против порнографии всегда выступала христианская церковь.

Ныне вопросы нравственности, морали вышли из-под исключительного ведения религии, а морали подыскивают социальные и гигиенические обоснования (хотя и религия продолжает влиять на мораль). Так или иначе, само понятие связано с признанием того, что изображать определенным образом некоторые сексуальные действия и вещи нельзя, что такие изображения — грязные, скверные, недостойные культурного человека.

В книге Дэвида Рейбена (1991:147–148), всячески издевающегося над гомосексуалами, вопрос о порнографии как раз рассмотрен очень здраво и спокойно.

«Изображение секса, — пишет он, — так же старо, как и сам человек. В самом слове «порнография» заключена негативная оценка этого явления. Оно произошло от двух греческих слов: «порнос» — грязный и «графос» — слово (ошибка: «графо» — значит «пишу», «описываю», «рисую». — Л. К.). Но изображение полового акта — не грязно; оно лишь отражает то, что делают люди. Само понятие «порнография» возникло лишь около 300 лет назад. <…> До этого времени книги или рисунки на сексуальные темы воспринимались так же, как и остальные виды литературы и графики. Почти во всем мире взгляд на них не изменился и сегодня. В Китае, Японии, Индии, Африке, на Ближнем Востоке и во многих частях Европы изображения мужчин и женщин, занятых сексом, не считаются непристойными».

Какие-то сексуальные объекты и действия и как-то изображать всё-таки теперь можно и у нас — это изображения привлекательного обнаженного тела, более-менее скромных любовных ласк и переживаний. Они считаются эротикой, не порнографией.

Где же лежит граница?

Давняя церковная традиция в отношении сексуальных мотивов заключалась в подверстании под запрет, то есть, как сейчас бы мы сказали, под порнографию, всего, что способно вызвать вожделение и, стало быть, носит греховный характер. Получался чрезвычайно широкий охват — сюда попадала, собственно, вся эротика. Ведь если эротика не вызывает некоторого вожделения, то она не эротика.

В новое время этот подход отпадает. Все полицейские службы и все цензурные комитеты нового времени предпочитают иметь список запрещенных сюжетов. Скажем, нельзя изображать половой акт, а поцелуй можно. Или нельзя изображать лобковую растительность — так в Японии (там даже предупреждают фотографов не присылать на выставки снимки, где у персонажей видны волосы на лобке: конфискуют на таможне). Или: нельзя изображать гениталии, их надо прикрывать фиговыми листками, а обнаженную женскую грудь — пожалуйста.

Или более либеральная норма: из гениталий нельзя изображать только мужской половой член в состоянии эрекции, всё остальное разрешается. Или: запрещается изображение насилия, секса с детьми, извращений и т. п. Ученые, работавшие для американской комиссии 1967 года (Goldstein and Kant 1973), предложили именно содержательный анализ для определения порнографии. На сюжетном различении зиждется также современное разделение порнофильмов на жесткое (крутое) порно и мягкое порно.

Различение по сюжетам, конечно, удобно для чиновников. Заглянул в инструкцию — и всё просто. Но тогда придется зачислить в порнографию анатомические атласы, медицинские пособия, этнографические труды и книги для новобрачных. Закроется для живописи, литературы и кино важная сфера человеческой жизни и отношений. Даже сами запреты придется высказывать иносказательно (чтобы запретить, надо ведь описать, что именно запрещается). Забавный случай из американской практики: заядлый борец с голубой порнографией Дуэйн Баркер выпустил в 60-х разоблачительную книжку «Гомосексуальность и гражданственность во Флориде», в которой были помещены весьма безобидные фотоснимки двух обнаженных мужчин в объятии (но так, что ничего неприличного не видно) и парня в бандаже натурщика. Этого оказалось достаточно, чтобы книжка была запрещена и ее продавали только в секс-шопах, и то из-под прилавка! (Katz 1976: 191).

Затруднительна и мотивировка таких запретов. Почему, скажем, женские гениталии нельзя изображать, а обнаженную женскую грудь можно? Грудь может ведь произвести гораздо более сильное впечатление на мужчин, чем промежность. Почему волосы подмышкой можно осветить, а волосы на лобке нельзя? Эрегированный член — единственная деталь, которая может свидетельствовать о том, что половой акт или подготовка к нему не имитируются, а представлены в реальности. Это тот эффект присутствия, который блюстителю нравственности желательно запретить. Но это имеет значение только применительно к сцене, фотографии и кино. Как быть с рисунком, мультфильмом и литературой? Как быть с рисунками Тома из Финляндии, которые имитируют фотографию?

Натуралистическое изображение совокупления, с физиологическим показом взаимодействия половых органов, есть, разумеется, тот предельный случай, который должен быть отнесен к порнографии — ведь он призван и способен возбуждать в зрителе похоть. Но английская журналистка и социолог Лини Этвуд, излагая свои впечатления от Московского кинофестиваля 1991 г., пишет, что ее поразило «множество появлявшихся на экране мужских задов, голых и всегда энергично двигающихся. Именно это оказалось излюбленным способом изображения полового акта, практически обязательного в современных советских фильмах» (Attwood 1993).

Это, разумеется, обход запрета на изображение половых органов, но ослабляет ли это или усиливает впечатление и возбуждение? Вообще-то, экономия средств и необходимость для зрителя домысливать и давать пищу фантазии, скорее усиливает эффект.

И наоборот, наглая откровенность не всегда рождает вожделение. Уже давно подмечено, что частичная обнаженность больше возбуждает, чем полная (Fritsch 1905). Или возьмем матерные выражения. Они, конечно, непристойны. Но, хоть они называют и описывают половые органы и половые акты, это вряд ли у кого-либо может вызвать вожделение. В статье о поэзии Баркова его комментатор А. Илюшин справедливо пишет:

«Установка тут не на разжигание блудодейственной похоти, не на амурные соблазны и томления. Мы попадаем не в альковно-адюльтерный розовый полумрак…, а в дымную похабень кабацкой ругани, где на плотское совокупление смотрят… громко регоча и козлоглагольствуя, так что разрушается всякое обаяние интимности… Эротоман ко всему этому скорее всего останется равнодушен. Ибо перед нами не эротика (когда почти ни о чем, кроме гениталий, — это ведь действительно не эротика), а именно озорство…».

(Илюшин 1992:6–7)

Набоковская «Лолита» в Америке и у нас воспринималась вначале как порнография, а сексуальные сцены (в том числе группового изнасилования) из «Тихого Дона» — никогда.

Всё это подточило сюжетный подход. Современный подход опирается не на различение сюжетов, а снова на общее воздействие произведения. Решение, что зачислять в порнографию, а что относить к эротике, передано экспертным комиссиям искусствоведов. Но они-то на чем основывают свои суждения? Когда современную свободную Россию захлестнул поток секс-фильмов и печатной «клубнички», московские киноведы во главе с В.Боревым разработали руководство для экспертов, которое бы позволило им отличать вполне приличную эротику от грязной порнографии — формальные и содержательные признаки. Это всё тот же набор или иной?