Читать онлайн «Психология». Страница 55

В силу подобных же причин удостоверение личного тождества приводит к баснословным заблуждениям. Допустим, человек был свидетелем происшествия или быстро совершенного преступления и унес с собой зрительное впечатление увиденного. Впоследствии его вызывают на очную ставку с подсудимым, образ которого ои тотчас же мысленно переносит в обстановку происшествия и отождествляет с личностью мельком виденного преступника, хотя вполне возможно, что подсудимый даже никогда не был на месте преступления. То же наблюдается на так называемых сеансах с материализацией, которые устраивают шарлатаны-медиумы: в темной комнате человек видит облеченную в легкое газовое одеяние фигуру, которая шепотом говорит ему, что она его покойная мать (сестра, жена или дочь), и бросается ему на шею. Темнота, материализованные фигуры и ожидание делают то, что желанный образ вполне овладевает его воображением, и не удивительно, если он вследствие этого видит в материализованной фигуре внушенное ему лицо умершей. Эти шарлатанские сеансы могли бы доставить драгоценный материал для психологии восприятия, если бы можно было собрать о них поболее точных данных. В гипнотическом трансе всякий внушаемый объект ясно воспринимается. У некоторых лиц способность воспринимать внушение более или менее сохраняется и после пробуждения. Можно предположить, что при благоприятных условиях подобная восприимчивость может обнаруживаться у людей, вовсе не впадающих в гипнотический транс.

Восприимчивость к внушению могут проявлять все органы чувств, хотя некоторые крупные авторитеты в психологии выражали сомнение по поводу того, что эта деятельность воображения могла вводить в заблуждение наши непосредственные чувства. Всякому случалось замечать роль внушения в сфере обонятельных ощущений. Когда в квартире повреждена труба для стока нечистот, мы призываем водопроводчика, чтобы прекратить распространившееся зловоние: нерадивый водопроводчик делает вид, что починил трубу, получает деньги и уходит, мы же на некоторое время успокаиваемся, воображая, что дурной запах уменьшился. Определяя температуру и чистоту воздуха в доме, мы также принимаем нередко то, что, по нашему мнению, должно быть, за то, что есть. Вообразив, что вентилятор закрыт, мы начинаем жаловаться на духоту. Когда оказывается, что на самом деле он открыт, впечатление духоты пропадает.

То же замечается на чувстве осязания. Всякий знает, как благодаря осязательной иллюзии чувственные свойства данного предмета кажутся одними и затем вдруг по исчезновении иллюзии обнаруживается, что они совершенно иные: например, прикоснувшись рукой в темноте к чему-нибудь мокрому или волосатому, мы испытываем на мгновение чувство отвращения или страха, пока не признаем в осязаемом предмете хорошо знакомую нам вещь. Даже подобрав на скатерти после обеда ничтожную крошку картофеля, которую мы приняли за крошку хлеба, мы испытываем на несколько мгновений неприятное чувство отвращения, пока не определим, что такое у нас в руке.

В слуховых ощущениях иллюзии изобилуют. Каждый может привести множество примеров, когда какой-нибудь звук казался ему совершенно иным благодаря тому, что рассудок приписывал этому звуку иную внешнюю причину. Однажды, когда у меня сидел приятель, забили часы с курантами на очень низком регистре. «Слышишь, — говорит мне приятель, — шарманка играет в саду!» Узнав настоящий источник звука, он был очень удивлен. Со мной самим случилась иллюзия подобного рода. Поздно ночью я читал, вдруг в верхней части дома раздался страшный шум, прекратился и затем через минуту возобновился. Я вышел в зал, чтобы прислушаться, но шум не повторялся. Только я успел вернуться к себе в комнату и сесть за книгу, снова поднялся тревожный, сильный шум, точно перед началом бури или наводнения. Он доносился отовсюду. Крайне встревоженный, я снова вышел в зал, и снова шум прекратился. Вернувшись во второй раз к себе, я вдруг обнаружил, что шум производила своим храпом маленькая собачка, шотландская такса, спавшая на полу. При этом достойно внимания, что, раз обнаружив истинную причину шума, я уже не мог, несмотря на все усилия, возобновить прежнюю иллюзию.

Чувство зрения изобилует иллюзиями обоего типа. Никакое чувство не дает таких изменчивых впечатлений от одного и того же предмета, как чувство зрения. В зрении более, чем в каком-либо другом чувстве, мы склонны принимать непосредственные ощущения за показатели определенных свойств внешних объектов; никакое другое чувство не вызывает в нашей памяти с такой непосредственностью представление известной вещи и, следовательно, восприятия последней. Воспринимаемая нами вещь всегда напоминает (как мы увидим ниже) объект какого-нибудь отсутствующего в сознании в данную минуту ощущения; она напоминает обычно какой-нибудь иной зрительный образ, который служит показателем реального явления. Это постоянное сведение наших непосредственно данных зрительных образов к более устойчивым, соответствующим действительности формам побудило некоторых психологов ошибочно полагать, будто нашим первоначальным зрительным ощущениям вовсе не присуща никакая прирожденная форма.

Можно привести немало любопытных примеров случайных зрительных иллюзий. Я ограничусь одним — из моих собственных воспоминаний. Я лежал на койке парохода, прислушиваясь к тому, что делали матросы на палубе, как вдруг, повернув глаза к окну, совершенно отчетливо увидел главного машиниста: он вошел в мою каюту, стал у окна и смотрит через него на часовых. Пораженный его внезапным появлением в моей каюте, я начал наблюдать за ним и удивился тому, как долго он остается неподвижным в одном и том же положении. Наконец я заговорил с ним и, не получив ответа, приподнялся на койке; тогда только я заметил, что принимал за машиниста мою шапку и сюртук, повешенные на гвоздь около окна. Иллюзия была совершенно полная: машинист имел своеобразную внешность, эта внешность сохранилась для меня и в иллюзии, но, когда иллюзия была обнаружена, восстановить ее оказалось почти невозможно.

Апперцепция. В Германии со времен Гербарта в психологии отводится значительное место процессу, называемому апперцепцией. Воспринимаемые нами извне идеи или ощущения апперципируют при посредстве массы идей, уже имеющихся предварительно в сознании. Очевидно, что с такой точки зрения процесс, описанный нами в качестве восприятия, есть процесс апперцептивный. Таково всякое узнавание, классифицирование, наименование объектов опыта. Сверх непосредственных восприятий все дальнейшие наши психические процессы по поводу восприятий суть также апперцептивные процессы. Я не пользуюсь словом «апперцепция», так как с ним в истории философии связаны весьма различные значения, и если несколько расширить гербартовское значение этого слова, то под понятие апперцепции подойдут и «психическая реакция», и «истолкование ощущений», и «концепция», и «ассимиляция», и «переработка психических впечатлений», и, наконец, просто «мышление».

Впрочем, анализировать так называемые апперцептивные процессы, выходящие из рамок непосредственного восприятия, едва ли стоит, ибо такие процессы встречаются в нашей психической жизни в бесконечном разнообразии. Слово «апперцепция» может служить названием для совокупности всех психических факторов, названных нами ассоциациями, и легко видеть, что данный объект опыта вызовет в нас то или другое представление в зависимости от обладаемых нами в данную минуту «психостатических условий» (выражение Льюиса), иначе говоря, от нашего характера, привычек, памяти, воспитания, предшествующего опыта и настроения в данную минуту — словом, от всей нашей природы и психического склада. Мы ничего не выиграем в полноте психологических знаний, если будем называть всю совокупность этих психических факторов апперципирующей массой, хотя в известных ситуациях, конечно, такое название удобно. Я склонен думать, что это название лучше было бы заменить термином Льюиса «ассимиляция», как наиболее подходящим в данном случае.

Апперципирующая масса рассматривается немецкими психологами как активный фактор, апперципируемое ощущение — как пассивный, подвергающийся обыкновенно модификации со стороны первого фактора. Наше познание слагается из взаимодействия того и другого факторов, но, согласно замечанию Штейнталя, апперципирующая масса сама нередко видоизменяется под влиянием ощущения. Вот что он говорит по этому поводу: «Хотя апперципирующая масса более сильный фактор в познании, однако можно также встретить и такие процессы апперцепции, где новое впечатление значительно видоизменяет или обогащает апперципирующую группу идей. Ребенок, никогда не видавший никаких столов, кроме четырехугольных, видит в первый раз круглый стол — и его апперципирующая масса («стол») тотчас обогатилась. К его прежним сведениям о столе присоединяется новая черта: столы не должны быть непременно четырехугольными — они могут быть круглыми. В истории науки нередко случалось, что известное открытие, будучи раз апперципировано, т. е. поставлено в связь со всей системой нашего знания, модифицировало всю систему. Впрочем, принципиально мы должны придерживаться следующего правила: хотя оба фактора познания могут быть и активны, и пассивны, преобладающая активная роль принадлежит апперципирующей массе».(«Einleitung in die Psychologie und Sprachwissenschaft»).