Читать онлайн «Психология». Страница 39

Я намерен высказать положение, которое сейчас же станет вполне понятным, и в то же время перед нами откроется значение факторов, которые, взаимодействуя с законом приучения нервной ткани, нарушают правильное течение процессов мысли. Положим в основание всех дальнейших рассуждений следующий закон: если два элементарных нервных процесса действовали одновременно или непосредственно один за другим, то один из них, повторяясь, стремится распространить свое возбуждение и на другой.

Но фактически каждый элементарный нервный процесс неизбежно в различные времена вступал в соединения со многими другими процессами. Отсюда необходимо решить вопрос, какой из них будет вызван данным нервным процессом. Какой процесс повлечет за собой появление а, b или с? Чтобы ответить, мы должны установить второй постулат, опирающийся на факты напряжения нервных тканей и суммирования возбуждений, из которых каждое в отдельности находится в скрытом состоянии, а общий их результат проявляется открыто. За а последует скорее b, чем с, если к возбуждению нервного пути а присоединится действие наполовину возбужденного нервного пути d, который ранее возбуждался вместе только с путем b, а не с путем а. Короче: степень активности в любой точке мозговой коры представляет собой совокупность стремлений всех остальных точек к разряду именно в данной точке, причем стремления эти пропорциональны 1) числу повторений в других точках возбуждения, обусловившего возбуждение в данной точке, 2) интенсивности этих возбуждений и 3) отсутствию активности в пункте, противодействующем деятельности данного пункта и функционально с ним не связанном, активности, которая могла бы видоизменить конечный результат нервных разрядов.

Приводя основной закон в такой крайне сложной форме, мы получим в результате нашего анализа чрезвычайные упрощения. Пока рассмотрим явления ассоциации при непроизвольном течении мыслей, наблюдаемом при грезах и бесцельной задумчивости, Процессы мышления, направленные сознательными усилиями воли к известной цели, мы разберем впоследствии.

Непроизвольное течение мыслей. Сосредоточим наше внимание на двух стихах из «Locksley Hall» Тенниссона:

I, the heir of all the ages in the foremost files of time

Yet I doubt not the ages one increasing purpose runs.

(Я, наследник всех веков в передовых отрядах времени

Я не сомневаюсь, что некий замысел проходит через века.)

Почему, когда мы читаем на память одну из этих строчек и доходим до слов the ages, та часть второй строчки, которая следует за словами the ages и как бы вырастает из них, не возникает внезапно в нашей памяти вместо второй половины первого стиха и не искажает смысла фразы? Просто потому, что мозговые процессы, связанные со словом, которое непосредственно следует за the ages, обусловлены не только мозговым процессом, связанным со словами the ages, но и этим процессом плюс всеми процессами, связанными с предшествующими словами фразы. Слово ages само по себе с момента наибольшей активности связанных с ним нервных процессов могло бы безразлично повлечь за собою и in и one. Таким образом, любое из слов, предшествующих ages (напряжение нервного процесса, соответствующего каждому из них в данный момент, слабее нервного процесса, соответствующего припоминанию слова ages), могло бы повлечь за собой одно из множества слов, перед которыми ему случалось находиться. Но когда процессы, соответствующие фразе I, the heir of the ages, одновременно возникают в мозгу, последний (ages) в наивысшей, другие в более слабых степенях возбуждения, тогда разряд принимает то направление, которое они стремятся вызвать все одинаково. За ними последует in, а не one или какое-нибудь другое слово, ибо его нервный процесс вибрировал в унисон не только с нервным процессом слова ages, но и с нервными процессами более слабой активности, соответствующими остальным предшествующим словам. Это явление — хороший пример влияния на мысль психических обертонов, о которых мы говорили в главе XI.

Но если бы какое-нибудь из предшествующих слов, например heir (наследник), находилось в чрезвычайно прочной ассоциации с каким-нибудь из нервных путей, которые вовсе не связаны в опыте с поэмой «Locksley Hall»; если бы, например, декламирующий с нетерпением ожидал вскрытия завещания (которое могло бы сделать его наследником миллионного состояния), то весьма возможно, что путь разряда нервных процессов, соответствующих словам поэмы, внезапно прервался бы на слове heir. Эмоциональный интерес, вызванный у данного лица словом, был бы так велик, что ассоциации, связанные только с этим словом, возобладали бы над ассоциацией данного слова с другими словами стиха. Иначе говоря, декламирующий внезапно вспомнил бы о своем личном положении, и стихи улетучились бы из его памяти.

Читая лекции, я должен был ежегодно запоминать в алфавитном порядке фамилии большого числа студентов, сидящих в аудитории. В конце концов я научился вызывать их по фамилии, когда они сидели на указанных местах. Встречаясь со студентом на улице, я по лицу (впрочем, только в начале года) никогда не мог вспомнить его фамилии, но случалось, что внешность напоминала мне место студента в аудитории, лицо его соседа, затем место встреченного студента в алфавитном списке и, наконец, обыкновенно как результат сложного ряда ассоциаций, его фамилию.

Отец желает показать гостям, какой прогресс в умственном развитии сделало его довольно тупое детище, обучаясь в детском саду. Держа нож перпендикулярно над столом, он спрашивает сына: «Ну, мой мальчик, как ты назовешь это?» — на что следует уверенный ответ: «Это ножик!» — ответ, который упорно повторяет ребенок, несмотря на изменения формы вопроса, пока, наконец, отец не вспоминает, что в детском саду этот вопрос сопровождался показом не ножика, а карандаша. Тогда он вынимает из кармана длинный карандаш, держит его перпендикулярно столу и получает желанный ответ: «Это — вертикальное положение». Чтобы вызвать в памяти ребенка слова «вертикальное положение», нужно было воспроизвести все детали обучения в детском саду.

Полное воспроизведение. Если бы закон «сложной ассоциации», как называет его Бэн, не видоизменялся под внешними влияниями, то деятельность его идеально выражалась в том, что ум наш был бы поглощен непрерывным созерцанием хаотической смеси конкретных воспоминаний, в которых не была бы упущена ни одна подробность. Для примера предположим, что мы вспоминаем званый обед, на котором когда-то присутствовали. Единственная вещь, которая могла нам напомнить все подробности обеда, был бы первый конкретный факт, следующий за ним. Все подробности этого факта могли бы, в свою очередь, вызывать в памяти следующий факт и т. д. Если, например, а, в, с, d, в суть элементарные нервные пути, возбужденные воспоминанием о последнем факте обеда, который мы назовем A, а, l, m, n, о, р суть пути, возбужденные воспоминанием о возвращении домой с обеда морозной ночью, которое мы обозначим через В, то мысль об А вызовет мысль о В, ибо а, в, с, d, е все разрядятся в l по тем путям, по которым совершился их первоначальный разряд.

Рис. 9

Подобным же образом они разрядятся в m, n, о и р, а эти последние нервные пути, в свою очередь, своим возбуждением усилят действие других, ибо в опыте В они обыкновенно вибрировали в унисон. Линии на рис. 9 символически изображают суммирование разрядов в каждом элементарном нервном процессе, входящем в состав В, и обусловленную этим суммированием внешних влияний силу, с какой В целиком возникает в сознании.

Гамильтон первым употребил слово «реинтеграция» для обозначения всякой ассоциации вообще. Только что описанные нами процессы могут быть названы реинтеграциями, ибо они неизбежно вели бы к полному восстановлению в памяти содержания больших промежутков минувшего опыта, если бы посторонние влияния не искажали их. Избегнуть полной реинтеграции можно было бы только при помощи вторжения в сознание нового и сильного чувственного восприятия или при помощи безудержного стремления какого-нибудь из элементарных нервных путей к независимому от других разряжению в иной части мозга. Такое стремление могло быть в мозгу того декламатора, который, согласно нашему примеру, забыл стих из «Locksley Hall», запнувшись на слове heir. Ниже мы постараемся выяснить картину образования в мозгу таких стремлений. Если бы они не существовали, то при каждом воспоминании панорама минувшего, развертываясь перед нами, роковым образом повторялась до конца, пока какой-нибудь внешний звук, свет или прикосновение не нарушали потока воспоминаний.

Назовем этот процесс полной реинтеграцией или, еще лучше, полным восстановлением прошлого в памяти. Сомнительно, чтобы существовала абсолютно полная реинтеграция. Тем не менее при наблюдении различных лиц нам бросается в глаза большая или меньшая наклонность припоминать явления в форме, близкой к полной реинтеграции. Каждому из нас хорошо знакомы типы нестерпимо болтливых старух, сухих существ, лишенных всякого воображения, которые, рассказывая о каком-нибудь событии, не опускают ни малейшей частности и уснащают рассказ множеством и существенных, и совершенно ничтожных подробностей; эти типы — рабы буквального воспроизведения минувших явлений, совершенно не способные охарактеризовать прошлое в общих чертах. Для комедий такие старухи дают всегда весьма благодарную тему. Классическим примером здесь может служить нянька Джульетты. Прекрасные образцы подобных типов — некоторые деревенские характеры у Элиот и некоторые мелкие фигуры у Диккенса. Самым удачным примером, пожалуй, служит в романе Остен «Эмма» мисс Бэтс.