Читать онлайн «Толкование сновидений». Страница 49

Перед этим мне снится:

Толпа, студенческое собрание.

– Говорит граф (Тун или Тааффе). В ответ на предложение высказать свое мнение о немцах он с ироническим жестом называет их любимым цветком белокопытника и сажает себе в петлицу нечто вроде изорванного зеленого листика, собственно, скомканные остатки листа. Я выхожу из себя, выхожу, таким образом, из себя, но удивляюсь все же своему германофильскому настроению.

Потом вижу смутно: Я в аудитории; выходы все заняты, мне нужно бежать. Повторение вкралось в текст сновидения, по-видимому, по рассеянности и было мною оставлено, так как анализ показывает, что оно имеет свое значение. Я спасаюсь через ряд прекрасно обставленных комнат, с красновато-лиловой мебелью, – и попадаю наконец в коридор, в котором сидит привратница, пожилая полная женщина. Я избегаю разговора с нею, но она признает за мною, очевидно, право проходить здесь, так как спрашивает, не посветить ли мне лампой. Я объясняю или говорю ей, чтобы она осталась на лестнице, сам удивляюсь своей хитрости, с которой избег контроля. Я спускаюсь вниз, нахожу узкий, круто поднимающийся кверху проход, по которому и иду.

Снова неясно я вижу… Мне предстоит вторая задача: выбраться из города подобно тому, как прежде из аудитории. Я беру извозчика и велю ему ехать на вокзал. «Дальше с вами не поеду», – говорю я, услыхав от него, что он очень устал. Однако мне кажется, что я уже проехал с ним часть пути, которую обычно ездят по железной дороге. Вокзал весь занят. Я размышляю, ехать ли мне в Креймс или в Цнайм, но вспоминаю, что сейчас там резиденция двора и решаю отправиться в Грац. Я сижу в вагоне, напоминающем вагон трамвая, в петлице у меня какой-то странный длинный стебель, на нем красновато-лиловая фиалка из плотного материала, бросающаяся всем в глаза. Здесь сновидение обрывается.

Я снова перед вокзалом, но с каким-то пожилым господином; я изобретаю план, как остаться незамеченным, но замечаю, что этот мой план уже приведен в исполнение. Вообще мысли и переживания здесь слиты воедино. Спутник мой слеп, по крайней мере на один глаз, и я держу перед ним склянку для мочи (склянку мы должны были купить или уже купили в городе). Таким образом, я его санитар и должен держать перед ним склянку, потому что он слеп. Если бы кондуктор увидел нас в таком положении, он должен был бы позволить нам незаметно уйти. При этом я практически вижу позу моего спутника и его член при мочеиспускании. Я пробуждаюсь и испытываю позыв к мочеиспусканию.

Все сновидение производит впечатление фантазии, переносящей спящего в революционный 1848 год, воспоминание о котором было пробуждено юбилеем 1898 года, а также небольшой прогулкой в Вахау, когда я увидел Эмерсдорф, который прежде по ошибке считал местом погребения главаря студенческого движения Фишгофа; на него указывают некоторые черты явного содержания сновидения. Ассоциация приводит меня затем в Англию, в дом моего брата, который дразнил свою жену фразой «Fifty years ago» – заглавием стихотворения Теннисона, на что дети отвечали обычно: «Fifteen years ago».[53] Эта фантазия, связанная с мыслями, вызванными видом графа Тупа, подобно фасадам итальянских церквей, не имеет органической связи с самим зданием; в противоположность, однако, этим фасадам она изобилует, впрочем, пробелами, дефектами; отдельные части ее расплывчаты и прерываются там или сям элементами внутреннего содержания.

Первая ситуация сновидения состоит из нескольких эпизодов, на которые я ее могу разложить. Высокомерное настроение графа в сновидении напоминает мне один гимназический эпизод, случившийся на 15-м году моей жизни. У нас был один нелюбимый невежественный учитель; мы составили против него заговор, душой которого был один мой товарищ, взявший себе с тех пор за образец Генриха VIII Английского. Нанесение главного удара выпало на долю мне; поводом к открытому возмущению гимназистов послужил спор относительно значения для Австрии Дуная (Donau) (Вахау). В заговоре был замешан и единственный в классе аристократ, прозванный вследствие своего высокого роста «жирафом». Когда его вызывал к доске наш школьный тиран, преподаватель немецкого языка, он держал себя приблизительно так же, как граф в сновидении. Упоминание о любимом цветке и то, что граф сажает себе в петлицу нечто вроде цветка (он напоминает орхидею, которую я в тот самый день принес одной коллеге, и, кроме того, иерихонскую розу) поразительно напоминает сцену из королевской трагедии Шекспира, открывающихся гражданской войной Алой и Белой розы; к воспоминанию об этом послужила мысль о Генрихе VIII. От роз затем недалеко до красных и белых гвоздик. (В анализ вторгаются неожиданно два стиха, один немецкий, другой – испанский: «Розы, тюльпаны, гвоздики – все цветы увядают». – Isabelita, nо llores que se marchitan las flores. Испанский стих из Фигаро.) Белая гвоздика у нас в Вене – отличительный знак антисемитов, красная же – социал-демократов. За этим скрывается воспоминание об антисемитской выходке во время одной моей поездки в прекрасную Саксонию (англосаксы). Третий эпизод, давший повод к образованию первой ситуации, относится к моему студенчеству. В одном студенческом немецком ферейне состоялась дискуссия относительно взаимоотношения философии и естествознания. Я, зеленый юноша, убежденный сторонник материалистической теории, стал защищать в высшей степени одностороннюю точку зрения. После меня поднялся старший товарищ, проявивший затем свои способности в качестве политика и организатора масс, – фамилия его напоминала название одного животного – и как следует отчитал нас, он тоже в молодости «пас свиней», но потом, раскаявшись, вернулся в отчий дом.[54] Я вышел из себя (как в сновидении), нагрубил (saugrob) (Sau – свинья) и ответил, что теперь, узнав, что он пас свиней, я нисколько не удивляюсь тону его речи (в сновидении я удивляюсь своему германофильскому настроению). Всеобщее негодование; мне предложили взять свои слова обратно, но я отказался. Оскорбленный был слишком умен, чтобы принять направленный на него вызов, и не обратил внимание на происшедшее.

Остальные элементы первой ситуации сновидения относятся к более глубоким наслоениям. Какое значение имеет то, что граф упоминает о «белокопытнике»? Я обращаюсь к ряду ассоциаций. Белокопытник – по немецки «Huflattich» – lattica салат – Salathund (выражение это аналогично нашей пословице: «Собака на сене лежит, сама не ест и другим не дает»). Отсюда недалеко уже до ряда ругательств; жираф, свинья, собака, я мог бы на основании вышеупомянутой фамилии старшего товарища дойти и другим путем до ругательного слова «осел», а тем самым опять-таки к оскорблению одного профессора. («Giraffe» включает в себя, кроме того, элемент «affe», что в переводе на русский язык означает обезьяна. Я. К.) Далее я перевожу – сам не знаю правильно ли – белокопытник – Huflattich – французским «pisse-en-lit»; я делаю это на основании романа Золя «Жерминаль», в котором дети приносят эту траву. Собака – chien – напоминает мне по созвучию другую функцию человеческого организма (chier подобно слову pisser, которое употребляется для обозначения иной функции). Мы сможем сейчас объяснить все эти циничные выражения; в том же самом «Жерминале» трактующем вопрос о грядущей революции, описывается весьма своеобразное соревнование, имеющее отношение к выделению газообразных экскреций, называемых Flatns. Не в романе «Жерминалъ», а в романе «Земля». Эту ошибку я заметил лишь после анализа. Кроме того, я обращаю внимание на одинаковые буквы в словах Huflattich и Flatus. Я замечаю, что по пути к этому flatus я иду уже издалека, – от цветов, испанского стишка, Изабеллы, и Фердинанда и английской истории относительно борьбы армады против Англии, после победного окончания которой англичане выбили медаль с надписью: Afflavit et dissipati sunt;[55] так как испанский флот был рассеян бурей. Это изречение я хотел как-то использовать полушутливо, полусерьезно для эпиграфа к главе «Терапия», если бы мог когда-нибудь дать подробный отчет в своем понимании и метода лечения истории.

Второй ситуации сновидения я не могу дать столь подробного освещения, главным образом, из-за цензурных соображений. Дело в том, что я становлюсь здесь на место одного высокопоставленного лица того революционного периода, который тоже пережил приключение с орлом, который страдает incontinentia alvi[56] и т. п. На мой взгляд, я был бы неправ, если бы я пытался обойти цензуру, хотя большую часть этих историй рассказал мне один гофрат (аудитория, Aula, consiliariusaulicus[57]). Ряд комнат в сновидении вызван, очевидно, салон-вагоном его превосходительства, в который мне удалось заглянуть на момент, но ряд этот обозначает, как это часто бывает в сновидениях, женщин (Frauenzimmer) (публичных женшин – ararische Frauenzimmer). Привратница напоминает мне умную пожилую женщину, которой я этим приношу довольно сомнительную благодарность за ее угощение и за множество прекрасных историй, которые я слышал в ее доме. Шествие с лампой приводит меня к Грильпарцеpy,[58] у которого имеется прелестный эпизод аналогичного содержания, использованный затем в «Геро и Леандре» (волны моря и любви – армада и буря). Исходя из этой части сновидения, Г. Зильберер пытался в богатой по содержанию работе (Phantasie und Myfhos, 1910) показать, что работа сновидения может передавать не только скрытые мысли, сновидения, но и психические процессы, имеющие место при образовании сновидения. (Функциональный феномен). Но на мой взгляд, он упускает при этом из виду, что психические процессы, имеющие место при образовании сновидения, являются для меня мысленным материалом, как и все остальное. В этом заносчивом сновидении я, очевидно, горжусь тем, что открыл эти процессы.