Читать онлайн «Формирование личности ребенка в общении». Страница 79

Понятие позиции родителей в отношении ребенка при новом подходе сохраняет роль, хотя теперь тоже известным образом трансформировалось; главное место в его содержании заняли такие черты поведения взрослых, как способность приноравливаться к внутреннему состоянию ребенка, учитывать сиюминутные и возрастные изменения его способности воспринимать разные воздействия, желания взаимодействовать с окружающими людьми. («Умная мать, – пишет об этих качествах родителей Б. Л. Уайт (1975), – никогда не станет читать длинную нотацию разгневанному, возбужденному малышу или навязывать ему занятие с наскучившей тому игрушкой: она выберет для этого более подходящий момент».)

И конечно, понятие диалога учитывает организацию взрослым стимуляции ребенка. Оно требует, чтобы взрослые в ходе диалога с ребенком принимали в расчет не только богатство стимулов в среде, окружающей ребенка, но и их доступность для его понимания, а также наличие условий, в которых он сумеет действительно эффективно ими воспользоваться. Дж. Каган и С. Тулкин (1971) сравнили поток информации, поступающей к младенцу в закрытом детском учреждении и в семье, и установили, что общее количество получаемых ребенком впечатлений в учреждении даже больше, но основная их часть остается на положении «белого шума» и не достигает ребенка. В семье же стимуляция «персонифицируется»: лично адресуется и подается с учетом состояния детей. Перестройка стимуляции по семейному образцу благоприятно повлияла на ускорение речевого развития воспитанников закрытого детского учреждения.

Вместе с тем понимание деятельности матери как диалога не преодолевает большинство недостатков предыдущих моделей mothering. Выдвигаемая в качестве альтернативы модель критического периода, модель диалога не предусматривает выявления качественных преобразований в психике младенца и направлена лишь на анализ усовершенствования и интенсификации исходных механизмов. Подчеркивается врожденный характер структурных и функциональных предпосылок социального контакта младенца с окружающими: у него выявляются биологически фиксированные структурные основы интеракции (зрение, слух, их избирательная направленность) и функциональные поля (сосание). Генетически запрограммированным объявляется и ответ матери на сигналы о своем состоянии, подаваемые ребенком. Правда, признается, что реальное взаимодействие оказывает огромное влияние на «доводку» врожденных механизмов и на формирование на их основе прижизненного опыта. В книге Р. Шаффера (1971) показано, как складывается такой опыт. В ходе первых «просто–бесед», организуемых матерью, ребенок постепенно практически осваивает, что такое диалог, научается взаимности и интенциональности действий. Далее он постепенно овладевает широким набором средств для сигнализации о своих состояниях и необходимыми для диалога когнитивными умениями (он отделяет себя от других людей; осваивает то понятие об объекте, которое выделил у младенцев Пиаже; расширяет объем внимания). Одновременно обучение проходит и мать. При этом она еще и постоянно следит за ребенком, опираясь на его активность, стимулируя, направляя ее и осторожно внося свои коррективы. Особое значение придается организуемым матерью актам совместного восприятия (Брунер, 1968; Смедслунд, 1966; Шаффер, 1971, 1977; Коллис и Шаффер, 1975). По мнению последнего автора, представление о диалоге ребенка со взрослыми коренным образом меняет прежнее традиционное понимание социализации как внешней силы, навязываемой ребенку. Новое понимание исходит из учета поведения самого ребенка и говорит о взаимном приспособлении партнеров.

«Ребенок и мать изменяют друг друга. Они развиваются оба. Социализация не одностороннее, а двустороннее предприятие: как и воспитание, оно, по существу, дело совместное» (1977. С. 84).

Весьма важно, что понятие диалога заставило психологов включить в представление о деятельности матери также и ее более широкие связи с ребенком, прежде всего игру. Вместо редукции этой деятельности к уходу и защите появляются попытки рассмотреть также и более духовные, не столь «корыстно» обусловленные виды взаимодействия ребенка с близкими взрослыми (Дж. Данн, 1976, 1977; Дж. Уотсон, 1972; Д. Стерн, 1974; Б. Мартин, 1975). Однако первичные органические нужды и прирожденные склонности детей по–прежнему занимают ключевые места в списке факторов, обусловливающих содержание психической жизни младенца в ходе диалога с окружающими людьми.

В заключение остановимся еще на одном вопросе, тесно связанном с предыдущими и вот уже более полувека занимающем одно из центральных мест в психологии младенчества, – на вопросе о связях ребенка с окружающими людьми. Мы уже говорили о том, что в психоаналитической концепции впервые в нашем веке была сделана попытка преодолеть подход к ребенку как к изолированному существу и рассмотреть его взаимоотношения с другими людьми. Среди последних особое, исключительное место было отведено матери. Мать кормит ребенка, ухаживает за ним и в силу этого обусловливает удовлетворение органических нужд ребенка, имеющих первостепенное значение на этапах анальной и оральной сексуальности. Позднее в ее действиях были выделены также меры, направленные на охрану и защиту ребенка. Все это, по мнению исследователей классического психоанализа и неофрейдизма, обусловливает исключительное положение матери в мире ребенка как центра формирующихся у него «объектных отношений» (Бозинелли, Вентурини, 1968; Эйнсуорт, 1969).

На исключительности отношений ребенка с матерью настаивает Дж. Боулби (1973). Он утверждает, что, возникая первой, привязанность младенца к матери резко отличается по своему типу от отношений, которые он завязывает с другими знакомыми людьми. У ребенка существует приданная ему от рождения способность сформировать такую особую привязанность к единственному человеку. Она дает ему чувство безопасности и покоя. Отношения с матерью этот автор именует любовью (love) и считает их необходимым условием душевного здоровья и правильного развития в первые 2 года жизни. Любовь столь же необходима для духовного благополучия, – пишет Боулби (1969), – как витамины и белки для телесной крепости.

Истоки обоюдной любви матери и ребенка имеют инстинктивный характер взаимного тяготения членов пары, как и глубинная биологическая обусловленность удовлетворения, испытываемого ими от взаимодействия. Среди прижизненно действующих факторов выделяется физическое соприкосновение ребенка с матерью, роль которого доказывается в работах Дж. Боулби ссылками на опыты X. Харлоу. Помимо Боулби, и другие психологи утверждают прирожденное желание ребенка участвовать в социальном взаимодействии. Так, по мнению Л. Колберга (1969), оно составляет основу позитивных привязанностей к окружающим людям. Экспериментальная проверка этого тезиса производилась во множестве работ, где изучалось тонкое взаимодействие ребенка и взрослого, а место старшего партнера занимала мать. Однако пока не получено убедительных доказательств того, что ребенок достигает оптимальной синхронизации именно с кровной матерью, поскольку гармония действий сторон требует продолжительной практики, а в нее могут вовлекаться и другие взрослые, заботящиеся о ребенке.

Любовь – и материнская, и детская – пока что с большим трудом поддается психоаналитическому рассмотрению. Попытки выделить ее существенные компоненты говорят о сложности этого переживания, о его динамичности, о неоднозначности признаков любви, проявляющихся в поведении. Так, Дж. и Т. Тизарды (1971) сообщают, что матери чаще посторонних взрослых соприкасаются со своими детьми, чтобы выразить им свою ласку и нежность, но они же чаще гневаются на них, резче реагируют на нежелательные действия ребенка. Матери и воркуют и бранятся. Воспитатели в закрытых детских учреждениях не допускают крайностей обоего рода, придерживаясь более умеренных средств воздействия.

Опора на опыты X. Харлоу не слишком помогает решить вопрос об основах привязанности ребенка к матери. Д. Данн (1977) справедливо напоминает, что детеныши, воспитанные в присутствии мягкого манекена, дававшего обезьянкам возможность ощутить комфорт и покой, любили свою «маму», но во взрослом состоянии обнаружили неспособность сформировать привязанность к партнерам своего и противоположного пола, не проявляли они и родительской любви к своему потомству. Более благополучно протекало развитие обезьянок, также изолированных от своих матерей, но имевших постоянные (хотя и ущербные) контакты со своими живыми сверстниками. Став взрослыми, эти макаки охотно вступали в адекватные отношения с другими особями. Следовательно, способность любить не проистекает прямо из удовлетворения потребности младенца в безопасности.

Факты говорят и против тезиса об исключительности любви ребенка к матери. Они свидетельствуют, что уже на первом году жизни ребенок способен сформировать привязанность не только к матери, а к целому ряду лиц. Прежде всего это другие члены семьи – отец, братья, сестры (Данн, 1977), но могут быть и посторонние люди. Классические доказательства этих положений были представлены уже более 15 лет назад Р. Шаффером и Пегги Эмерсон (1964). Среди детей старше 7 месяцев у 29 %, по данным этих авторов, одновременно сформировалось несколько привязанностей, причем у трети – более чем к пяти лицам, и все весьма глубокие. «Даже у младенцев любовь не знает пределов», – заметил по этому поводу позднее один из авторов (Шаффер, 1977. С. 108). Он подчеркивает также, что участие в физическом уходе за младенцами вовсе не является обязательным условием развития привязанностей: дети больше всего любят лиц, оказывающих им внимание и проявляющих инициативу в контактах с ними, даже если их встречи относительно редки и коротки. К сожалению, пока не выделены четкие признаки в поведении взрослых, наиболее привлекающие младенцев. Так, Р. Шаффер ставит привязанность ребенка в зависимость от «поведения взрослого при взаимодействии – от таких тонких его особенностей, как чувствительность, реактивность, эмоциональная вовлеченность», но признает возможное влияние и «ряда других, о которых мы пока мало знаем» (1977. С. 11).