Читать онлайн «Творец, субъект, женщина: Стратегии женского письма в русском символизме». Страница 89

8

Книга О. Рябова «Женщина и женственность в философии Серебряного века» (1997) содержит множество примеров на эту тему.

Ср. кн.: Lakoff and Johnson 1980.

Другими основными составляющими являются, например, высокая оценка творческого субъекта, сравнение искусства с религией, интерес к стихотворной форме и идеал самоценного искусства.

Для постановки вопроса данной работы положения Фуко о сексуальности (в первую очередь его «Histoire de la sexualité», 1976–1984) не оказались продуктивными, так как он мало обращает внимания на область эстетики и гендерной метафорики.

Foucault 1997 First published in French in 1969. Для изложения теории Фуко на русском языке я пользовалась переводом Бр. Левченко (www.elenaromek.ru/leaming/fuko.htm.). Источником для понимания работ Фуко служила также статья С. Холла (Hall 1999).

Систематическое исследование биографического материала потребовало бы обширной работы не только в России и не только в архивах тех пяти авторов, которые являются героинями данного исследования, но также в архивах т. н. «крупных» авторов-символ истов.

Более подробно о различных определениях понятия см. «Словарь гендерных терминов» на сайте http://www.owl.ru/gender/206.htm (портал Женщина и общество / Open Women Line).

Келли не показывает, на каких источниках основываются ее обобщения, например о трех стадиях женской литературы. Создается впечатление, что она вписывает женскую литературу в установившуюся систему периодизации русского модернизма (Kelly 1994, 154 и след.). Она, например, не доказывает, почему именно Башкирцева сыграла такую важную роль в становлении женской литературы (Kelly 1994, 156–157). Концептуально Келли сталкивается со сложностями там, где использует понятия «женщины», «женственность» и «фемининность» как синонимы. Она не обосновывает свое утверждение, что пост-символистский эстетический и идеологический климат был для женщин более неблагоприятным, чем символистский (подчеркивающий «женственность»), или что (и почему) именно после 1910 года поднимается волна женского творчества (см.: Kelly 1994, 171).

По утверждению Д. Грин (Greene 1995, 43–57), слово «поэтесса» вошло в критический обиход в 20-е и 30-е годы XIX века, то есть в эпоху романтизма и активизации женского письма в русской литературе. По Грин, слово не только обозначало женщину-поэта, но и заключало в себе оценку ее творчества как второстепенного по отношению к мужскому. Л. Дорфман (Дорфман 1996, 46–53) рассматривает использование слова «поэтесса» в литературной критике начала XX века. Решение авторов-женщин, в том числе Анны Ахматовой, представить себя как поэта, а не поэтессу также показывает оценочные коннотации асимметричной пары поэт — поэтесса. Об историко-литературном генезисе образа автора-«художника» см., например: Руссова 2005, 47–55. См. также обсуждение «женской поэзии» в 10-е годы XX века в книге (Шевеленко 2002, 64–74).

В тех редких случаях, когда символисты высказывали свои мнения о творческом потенциале женщин, они относятся к нему отрицательно и скептически (Белый 1911, Бердяев 1907, Блок 1962). Их высказывания, пусть и негативные по отношению к женскому творчеству, все же отличаются от того, что можно читать у таких авторов, как, например, Н. Я. Абрамович и П. Краснов. В книге «Женщина в мире мужской культуры» Абрамович рассматривает женские образы и женское творчество в мировом масштабе. Подобно Вейнингеру, он приходит к выводу, что в «интеллектуальной жизни мира участие женщины — ничтожно. Творческое идейное движение совершается вне ее. Этот итог бесстрашен, точен и выявлен самой жизнью» (Абрамович 1913, 113). Схожая позиция высказана в книге М. В. Шевлякова «Женщина: мысли о ней русских писателей» (Шевляков 1908). В этой книге собраны высказывания русских авторов-мужчин XIX века (с некоторыми исключениями) о женщинах в различных сферах жизни и культуры. П. Краснов (Краснов 1905, 355–362) в диалоге с Писаревым говорит о духовном различии полов. На вопрос о том, существует ли специально женская душа, непохожая на мужскую, и состоит ли эта женственность (как утверждал Писарев) только в комбинации слабости, глупости и кокетства, или же есть еще какие-нибудь специфически женские свойства, Краснов отвечает утвердительно: этими специфически женскими свойствами являются чувство, пассивность и кокетство (см. по этому поводу: Presto 1998 60–61).

Среди работ по гендерному порядку западноевропейской культуры можно упомянуть в первую очередь книгу Р. Фельски (Rita Felski) «The Gender of Modernity» (Felsky 1995), в которой автор широко обсуждает гендерную тематику в европейском обществе и культуре tin de siècle, хотя не рассматривает ее с точки зрения женского авторства. Богатым источником к европейской культурной истории конца XIX — начала XX века является книга: The Fin de Siècle 2000. Переизданные в ней статьи по теме «новой женщины» или по гендерным и сексуальным вопросам освещают также дискуссии в России в тот период.

Строгое разделение между словами и действиями стирается — слова становятся действиями (ср.: Foucalut 1997, 208–209, см. также: Hall 1999, 99–102).

Ср., например: Cixous и Clement 1986, Battersby 1989, Felsky 1995. Б. Вартман (Wartmann 1980) рассматривает в истории культуры связь женщины с природой, телесностью и сексуальностью. Вартман также показывает, какие последствия эта связь имела для женщин как субъекта и для женщин в сфере работы.

По этой теме см. также: Stoller 2005.

Обсуждение проблематики чуждости в русской культуре см.: Obermayr Birgitte. Russland. Konzept. Frau: Kulturtheoretische Anmerkungen zur Genderforschung in der Slawistik (Frauen in der Kultur 2000, 141–157).

M/F. 1976. № 1.

В «любви» Андрея Белого к Морозовой заметен, кроме опосредованного характера объекта любви, также модернистский солипсизм. Андрей Белый сам признается: «Я не с небом и не с Вами, я с собой, с собой говорю; я зову себя, я влюблен в себя самого…» (Лавров 1995, 142). Солипсис модернистского творческого субъекта становится, кстати, постоянно повторяющейся темой в данной работе.

Оторванность репрезентаций женщин и понятия фемининного от эмпирических женщин замечена многими теоретиками и историками гендерной проблематики. Например, Рита Фельски (Felski 1995, 37–38) показывает, как категория фемининного связана со стремлениями к недробной и аутентичной идентичности. Фельски говорит также об образе женщины, который в культуре fin de siècle становится ярким символом надежд и опасностей тогдашнего времени (Felski 1995, 2). Об этом же пишет М. Цимборска-Лебода (Цимборска-Лебола 2000, 182), утверждая, что взгляды А. Белого и В. Иванова на женщин (фемининность) выражают тоску по цельности мира, потому они пытались воссоздать культ женщины как экзистенциального субъекта, носителя культурных ценностей.

Кеllу (1994, 34) и Савкина (Савкина 2002, 97) говорят о том, как «женский принцип» романтической эстетики оказывается воплощением мистических и непостижимых сил другого мира.

Интересным вкладом в теоретическую дискуссию о репрезентации женщин являются статьи Г. Полок. Предпринятый ею пересмотр собственных более ранних идей (Pollock 1990) особенно наглядно доказывает непродуктивность изучения «женских образов».

В этом недостаток, по моему мнению, статьи А. Виноградовой (Vinogradova 2002) о репрезентациях фемининного принципа в русской поэзии эпохи fin de siècle.

Лe Дефф говорит о философском дискурсе, который определяет себя именно через противопоставление образности. А ведь символисты считали, что образный и метафоричный язык более «верно» передает мысль. Такое символистское и вообще модернистское понимание языка и реальности (и их взаимоотношения) является, по мнению Лe Дефф, другим философского (научного) самоопределения.

«Philosophical discourse is inscribed and declares its status as philosophy through a break with myth, fable, the poetic, the domain of the image», — пишет Лe Дефф (Le Doeuff 2002, 1). А символистский эстетический дискурс пользуется именно этими средствами в самоконструировании.

Пословица в названии главы книги Лe Дефф известна также в русском варианте «Волос долог, да ум короток» (Америго 1908, 5).

Ср.: «If we think of myth as a structure for dealing with shared crises of selfdefiniton in the face of the unknown, we need only locate mythic stories creatied by women in order to know which of our experiences have been most critical of enduring» (Lauter 1984, 8).