Читать онлайн «История и повествование». Страница 101

Какая культурная значимость этой работы? Она заключается в том, что если ты хочешь читать войну и мир двенадцатого года, то читай документы, а не читай «Войну и мир» Толстого; а если хочешь получить эмоциональную зарядку от Наташи Ростовой, то читай «Войну и мир»[948].

В контексте борьбы лефовцев с романтизацией революции накануне 10-летия Октября[949] критика художественных версий истории, по мнению формалистов, должна была бы прозвучать злободневно, но противопоставить идеологизации недавнего прошлого эстетизацию факта было политически неадекватной позицией. Возможно, более действенным, чем документальное свидетельство о революции и последующих годах, мог бы стать альтернативный вымысел истории, альтернативная мифологизация.

Молодые исследователи принимают не столько новые идеи учителей, сколько направление исследований. Участники «Бумтреста» критикуют концепцию «литературного быта», в результате чего семинар закрывается[950]. В. Гофман делает доклад, ставящий под сомнение применимость основанного на футуристической эстетике формального метода к ряду литературных явлений — в частности, к творчеству Рылеева[951]. Говоривший в этой связи о поиске «нового объекта науки» Гуковский спустя три года резко отзывается о «Словесности и коммерции» и социологических исследованиях Шкловского как о профанации исторической работы[952]. Возможно, младоформалисты видят в сближении формализма и социологии компромисс или непоследовательность, эти упреки учителям присутствуют на страницах «Записных книжек» или в переписке Гинзбург и Бухштаба. К обоим методам и их соединению они относятся в разной степени критично, особенно к вульгарному марксизму. Как следует из архивных разысканий К. Кумпан, в 1927 году Гуковский на обязательном для аспирантов и молодых ученых «марксистском семинаре» ГИИ И выступил с докладом «К вопросу о взаимоотношении литературы и культуры», ставящим под сомнение необходимость привлечения экономики и политики в изучение литературы. Его критиковали многие из присутствовавших: в частности, аспирант И. Соллертинский и руководитель семинара Я. Назаренко[953]. В 1928 году Гинзбург пишет:

В настоящее время неправильно разделять наших историков литературы на тех, которые пользуются социологическими методами, и тех, которые ими не пользуются. Нас следует разделять на тех, чьи социологические методы немедленно вознаграждаются (местами, деньгами, хвалами), и тех, чьи социологические методы не вознаграждаются. Моя амбиция между прочим в том, чтобы принадлежать ко второй разновидности[954].

В одной из своих первых статей, посвященной философской лирике Веневитинова (1929), Гинзбург внимательна к ситуации вмешательства в литературу общественно-политических «рядов»:

Для меня существенно содержание как понятие историческое, как категория, создаваемая в известные моменты читательским сознанием <…>.

В этом именно историческом смысле можно говорить о «формальных» периодах, когда насквозь пролитературенная тема живет и изменяется по каким-то имманентным законам, и о периодах идеологических, когда тема диктуется внеположными рядами и по законам этих рядов обсуждается и оценивается[955].

В бурной полемике за единственно верное марксистское литературоведение, участники которой имели разную квалификацию, занимали разное институциональное положение и по-разному относились к опыту революции, место социологии формалистов и младоформалистов было определено как маргинальное относительно нескольких соперников марксистской социологии. В первую очередь в число оппонентов входили книга Л. Шюккинга «Социология литературного вкуса», «Новый ЛЕФ» и социологическая поэтика Б. Арватова, которых с легкой руки напостовца Л. Шемшелевича (автора в том числе полемической рецензии на монографию Арватова) окрестили советизмом «формсоцство», формально-социологический метод («На литературном посту», № 4–5, 1929: 108–114). Ближайшие «соседи» формалистов по «неортодоксальной» социологии — Н. Берковский, Г. Винокур и в гораздо меньшей степени В. Жирмунский, занимавшийся более традиционными историко-литературными исследованиями. Дискуссия ведется на общей территории, и, несмотря на ожесточенные споры, многие авторы печатаются в, казалось бы, враждующих друг с другом изданиях. Так, государственная ангажированность «На литературном посту» не помешала опубликовать рекламную аннотацию на «Старую записную книжку» Вяземского в редакции Гинзбург («На литературном посту», 1929, № 13)[956].

Гинзбург и Гуковский (дружившие и даже некоторое время бывшие соседями) в большей степени, чем другие младоформалисты, ищут иное применение социальному анализу в исследованиях. Несмотря на очевидную разницу их научных интересов и темпераментов, оба крайне внимательны к современности. В 1930-х годах Гуковский состоялся именно как социолог литературы, но в его классических работах о литературе и общественной мысли XVIII века нет ничего общего с вульгарным марксизмом и редки пересечения с социологическими поисками учителей[957]. Для Гинзбург социологическая проблематика — не только начало исследований, но и первые писательские опыты. В отрывке «Литературная социология» она разбирает рассуждения Вяземского, автора «Старой записной книжки», которой были посвящены ее ранние филологические разыскания. Кроме того, этот текст послужил образцом для ее собственных записей[958]. Социология литературы для Гинзбург исторична, биографична и автобиографична, это возможность говорить о личном опыте, историческом поведении и литературном изображении. В 1930 году она пишет:

Историчным, социально продиктованным является и самое интимное сознание человека. <…>

Время сообщило (нашему. — С.С.) поколению уважение к душевному и физическому здоровью, к действию, приносящему результаты; интерес к общему; восприятие жизни в ее социальных разрезах. Время сообщило ему профессионализм, небрезгливое отношение к поденному, черновому труду; легкую брезгливость по отношению к душевным безднам, самопоглощенности и эстетизму[959].

Это закономерный результат учебы у формалистов, прошедших «субъективно искреннюю, исторически необходимую и объективно выгодную» (курсив мой. — С.С.)[960] эволюцию от имманентного анализа к проблемам социологии литературы. По всей вероятности, Гинзбург можно назвать ученицей в первую очередь Эйхенбаума, перенявшей его интерес к «историческому поведению»[961]. Тынянов в понимании истории последовательно стоял на позиции литератора-скептика, больше доверяющего воображению, чем самодостаточности факта. Гинзбург же предпочитала фикциональности и истории как «мнимости»[962] — промежуточные жанры. Изначально она строит себя как профессиональный литератор, в работу которого входит и филология. Ее филологическая карьера — публикации, комментарии, 2 диссертации — развивается параллельно с писательской работой. Между тем Тынянов с середины 1920-х все больше пытается воплотить свои научные идеи в исторической беллетристике[963], которая не всегда вызывает одобрение Гинзбург[964]. Шкловский сделал другой выбор: отказавшись от науки и авангардизма (статья «Конец барокко»), он предпочел карьеру писателя-публициста. Не склонная к активизму Гинзбург на это не претендовала, соблюдая баланс между пристальным вниманием к бурной современности и исследованиями исторического поведения, установленный в книгах Эйхенбаума о Толстом конца 1920-х — начала 1930-х годов[965]. До некоторой степени истории ее «героев» — Вяземского, Лермонтова, Герцена — были проекциями эйхенбаумовской биографии Толстого. По аналогии с работами учителя их литературная деятельность помещена в контекст журнальной полемики, противоречий между дневниками, письмами и литературными текстами, специфического восприятия философских и художественных источников на фоне «большой» истории. Наблюдатель такой истории литературы — будь он филолог или эссеист — действительно не нуждается в присутствии некоего «собственного Я».

При склонности к «внешним» наблюдениям, о которой говорится в приведенной в самом начале статьи цитате, свою роль могло сыграть и то, что имманентный анализ учителей, постулировавший точность гуманитарной науки, оставлял без внимания философию как неприменимое абстрактное знание. Возможно, младоформалисты интересовались марксизмом и социологией в том числе как более общим, философско-политическим взглядом на историю литературы[966]. В 1930 году Гинзбург замечает, как непохож ее нынешний круг чтения на прежний, формалистский (запись, не опубликованная при жизни):