Читать онлайн «Пятьдесят лет в Российском императорском флоте». Страница 67

Из рангоутных судов оставались эти два учебных крейсера и три корвета в Кадетской эскадре. Все остальные суда были боевые, и рангоут на них служил уже для боевых марсов, сигналов и радиотелеграфных сетей. Паруса отслужили свой век и оставались лишь на учебных судах для тренировки команды.

1 июня был получен приказ о назначении моем командиром 10-го экипажа, а крейсер сдать капитану 1 ранга Воеводскому (в 1909–1910 гг. был Морским министром). Летом команды экипажа плавали, и я воспользовался 3-х месячным отпуском и уехал с семейством провести лето на Рижском взморье.

Мы выбрали Эдинбург как самый чистый и здоровый, закрытый дюнами от морского ветра, с прекрасным пляжем в несколько верст и расположенный в сосновом парке. Эдинбург надо считать лучшим курортом на берегу Рижского залива. Лето было отличное, дети купались в море и делали прогулки в Маиоренгоф, где была их любимая кондитерская. Оттуда иногда возвращались назад на пароходике по реке Аа. В пансионе жило около 40 лиц, и все, конечно, были между собой знакомы. Раз в неделю собиралась компания, и мы ездили в Ригу, дамы за покупками «ненужных вещей», а мужчины, чтобы посмотреть город, а больше затем, чтобы погулять в Верманс-парке, выпить хорошего пива.

Детям надо учиться, и 15 августа мы вернулись в Кронштадт. Теперь я уже выплавал Владимира за «20 кампаний» (орден Св. Владимира с бантом «20 кампаний» давался за 120 месяцев, проведенных в море) и выслужил «морской ценз» для производства в адмиралы, и получал пенсию «за долговременное командование судами». Стало быть, морская карьера была уже обеспечена. Пришлось поступить на береговую должность и принять 10-й экипаж. Признаться, я не особенно охотно принялся за очистку «Авгиевых конюшен», но порядок прохождения службы требовал пройти и этот ценз до производства в адмиральский чин. Часть судов, зачисленных в 10-й экипаж, плавала в Тихом океане, поэтому из общего списка 3000 человек, судовых команд в экипаже к осени оставалась половина. Флотских офицеров в экипаже не было вовсе, все они плавали за границей. В экипаже имелись два офицера по адмиралтейству, переведенные из сухопутных частей, находившихся в Кронштадте, и не имевшие в глазах матросов никакого авторитета, на каждого из них приходилось по 5–6 рот командования; сверх того, старший был моим адъютантом и командовал всем батальоном во время парадов и строевых учений, а младший заведовал столовой, мастерскими, экипажным обозом и ремонтом здания.

При таком недостатке офицеров команды были предоставлены сами себе, и мало-помалу в экипажах стали учащаться случаи нарушения порядка и дисциплины, и развелось бродяжничество по кабакам. Получались известия с Черного моря о начавшихся бунтах тамошних экипажей, вначале незначительных, а потом и крупных. Эта зараза приходила к нам на север, и наши команды постепенно стали проявлять дух «сознательности». Зимою, в последние месяцы 1903 года, по ночам в различных частях Кронштадта вспыхивали внезапные пожары; адмирал Макаров всегда приезжал сам и энергично распоряжался тушением. Все были убеждены, что это были поджоги, но виновников не находили. Тогда же распространилась в среде женской молодой прислуги нелепая мания беспричинного самоотравления уксусной эссенцией, продаваемой в лавках для истребления клопов. Зараза этой дикой психопатией была столь сильна, что уксусную эссенцию запретили продавать.

В командах Кронштадта, морских и сухопутных, участились случаи подачи общих претензий (большею частью неосновательных) всем кагалом: то жаловались на ближайших начальников, требуя их смены, то на дурную пищу, то на экипажные порядки. Причем команды не расходились до тех пор, пока не получали удовлетворения. Из разных концов получались известия о волнениях, в деревнях, в войсках и о еврейских погромах. В обществе ощущалось тревожное, нервное напряжение.

Между тем Япония посылала России ноту за нотой, предлагая нам протекторат Манджурии, а ей предоставить Корею, убрать из Сеула русских министров и оставить двор корейского короля. Наше правительство молчало, игнорируя ноты, считая, что маленькая Япония не отважится поднять руку на Великую Россию; а к тому же вернувшийся из Японии военный министр генерал Куропаткин доложил Царю, что он был принят миролюбивыми японцами очень радушно и что Япония и не помышляет о войне. Между тем наместник на Дальнем Востоке адмирал Е.И. Алексеев, зная от капитана 1 ранга Русина — морского агента в Токио, что Япония готова к войне и начнет ее в начале 1904 года, настойчиво требовал скорейшей присылки судов и вооружения для Порт-Артурской крепости. Лишь только в морских кругах столицы и Кронштадта не было сомнения о скорой войне: возвращавшиеся с Востока офицеры были очевидцами явно враждебного отношения японцев к нашему флоту и спешных работ в японских портах и арсеналах. Уже в 1896 году Великий Князь Александр Михайлович подал Государю обстоятельную записку о необходимости спешной постройки судов к 1904-му году — ко времени, когда Япония начнет войну с Россией. Но доклад Куропаткина всех успокоил, хотя в воздухе пахло войной.

Настал 1904-й год. Печальный год! Он был началом крушения и гибели России! Трудно поверить, но это правда: при Высочайшем Дворе на январь было назначено три больших бала: 12-го, 19-го и 26-го числа. На втором придворном балу, 19 января, я был по служебной обязанности как командир экипажа.

В морозную январскую ночь 19-го весь Зимний дворец сиял миллионами электрических огней. Скользя по зеркальному паркету великолепных зал дворца, двигалась и жужжала трехтысячная толпа нарядных, богато разодетых дам, со шлейфами и голыми плечами; статс-дамы, украшенные орденом Св. Екатерины, фрейлины с брильянтовыми шифрами в красных бархатных придворных «робах»; кавалеры в парадных мундирах: чины двора, дипломатический корпус, министры, сенат, петербургская гвардия и флот. В Николаевском зале на эстраде расположен оркестр Придворной капеллы в красных мундирах. К 9 часам все стараются протиснуться к дверям внутренних покоев, откуда сейчас выйдет Государь и вся царская фамилия попарно и под звуки полонеза откроет бал. В этот вечер Царь был в белом кавалергардском мундире и шел с В. К. Марией Павловной, а Императрица Александра Федоровна с В. К. Владимиром Алексеевичем, затем по старшинству следовали парами: В. К. генерал-адмирал Алексей Алексеевич с

В. К. Ксенией Александровной и прочие великие князья и княгини.

Второй тур полонеза кавалеры менялись: Императрица шла с французским послом, а третий — с германским. После полонеза начались легкие танцы — вальсы, в которых царская фамилия участия не принимала. В это время в других залах были установлены столы, сервированные тортами, конфетами, фруктами и шампанским, возле которых толпились тысячи гостей, не принимавших участия в танцах, тут же подавался чай и прохладительные напитки.

Около 10 ч вечера, незадолго до ужина, в одной из зал я стоял в кружке нескольких морских офицеров; адмиралов Чухнина, Паренаго, Бирилева, Рожественского и др. Говорили о предстоящей войне: кто-то передавал слух о том, что адмирала Чухнина предполагают командировать во Владивосток начальником Тихоокеанской эскадры. Недалеко от нас стоял японский посланник, окруженный своими чиновниками, и вполголоса о чем-то они шептались; спустя несколько минут к ним подошел японский младший чиновник и подал посланнику телеграмму. По прочтении все они вместе двинулись медленно к выходу и ушли из дворца, не дожидаясь ужина. Оказалось, что в эту ночь японский посланник получил ноту о разрыве дипломатических сношений с Россией, послал ее сейчас же нашему министру иностранных дел, а сам со всею миссией уехал ночью через Финляндию в Швецию. А во дворце бал был в полном разгаре — все сели ужинать… Государь обходил столы и беседовал любезно с гостями. Никто не заметил отсутствия японцев. Они в этот час уже были на Финляндском вокзале.

Утром слух о разрыве дипломатических сношений с Японией быстро разнесся по всей столице. Все волновались: по улицам сновали курьеры, в министерских канцеляриях текущая работа валилась из рук, чиновники, сбитые с толку, делились между собой тревожными слухами. Военный министр и граф Ламсдорф поскакали с докладами в Царское Село. Но там еще надеялись, что войны не будет, что вчерашняя нота о разрыве сношений есть только угроза Японии; однако, какая дерзость! с целью вынудить ответ на предложение ее о разделе влияний. Но третий придворный бал, назначенный на 26 января, догадались, однако, отменить. Но у нас в Кронштадте никаких сомнений не было, и мы считали себя в войне с Японией. Ходили уже слухи: кто будет назначен в Порт-Артур, а кто во Владивосток. Каждый думал о том, какую роль он сыграет в предстоящей войне. Говорили о Макарове, о Скрыдлове, о Чухнине. В Кронштадтском штабе составлялись списки командиров и офицеров для пополнения комплекта на судах, зимующих в «вооруженном резерве» в Артуре и Владивостоке. Молодежь волновалась, забегая в штаб, опасаясь, чтобы не пропустили — не остаться бы в Кронштадте.