Читать онлайн «Дунай: река империй». Страница 69

Самый величественный суворовский подвиг на Дунае, взятие в декабре 1790 года крепости Измаил, на четверть века дал Романовым императорский гимн (куплет из оды Гавриила Державина “Гром победы, раздавайся!” вынесен в эпиграф этой главы). Но по итогам “суворовской” войны Россия выхода к Дунаю не получила, вскоре после заключения мира Измаил вернули Османской империи. Вообще, эта многострадальная крепость пережила девять военных кампаний, пятикратно русские осады или штурмы оканчивались неудачно. За двадцать лет до виктории Суворова город, первым из русских полководцев, взял без боя фельдмаршал Николай Репнин, через 18 лет после Суворова это удалось сделать, тоже не предпринимая штурма, генералу Андрею Зассу.

Суворовский натиск 11 декабря 1790 года остался в измаильских летописях верхом исторической драмы. Вспомним школьный учебник: как же надменно командующий гарнизоном крепости сераскир Айдозле Мехмет-паша в ответ на честное русское предложение капитулировать сообщил: “Скорее Дунай остановится в своем течении и небо упадет на землю, чем Измаил будет взят!” Историк Александр Петрушевский в классическом труде “Генералиссимус Александр Суворов” (1884) вносит нужную корректировку: пытаясь выиграть время, сераскир прислал противникам уклончивое вежливое письмо, а знаменитую фразу произнес один из подручных пашей в переговорах с офицером-парламентером.

Но небо не упало, Дунай не иссох, и закаты над рекой все так же роскошны: “В лице маленького, сухопарого, неказистого старичка русским явилась победа”. Мехмет-пашу без жалости закололи гвардейцы Фанагорийского полка. Не умаляя значения суворовского военного гения, отечественные историки в последние десятилетия исправляют сложившееся в советское время понимание измаильской виктории: эта твердыня, оказывается, была почти беззащитной со стороны реки и, за исключением нескольких бастионов, земляной.

Поскольку по условиям Парижского мирного договора 1856 года инженерные сооружения крепости русским пришлось взорвать, а земляные укрепления срыть, то взятие Измаила остается виртуальным триумфом. Главным свидетельством дунайской победы вот уже сорок лет служит диорама размером восемь на двадцать метров работы Евгения Данилевского и Вениамина Сибирского из Студии военных художников имени Грекова. В пору зрелого социализма эта мастерская работала не хуже фабрики: живописцы поставили производство художественных эпопей о доблестях русского оружия на поток и изготовили более семидесяти таких вот масштабных полотен, поучаствовав еще и в международных проектах вроде оформления Мавзолея Кемаля Ататюрка в Анкаре. Измаильскую диораму – русские герои, не щадя животов своих, громят врага и под шквальным огнем карабкаются на неприступные каменные стены – разместили в здании бывшей Малой ханской мечети, уцелевшем только потому, что генерал-аншеф Суворов распорядился приспособить его под гарнизонную церковь. Открыть парадную экспозицию торопились в 1973 году, к 9 Мая, чтобы соединить таким образом в народной памяти две разные победы, что, по убеждению советской власти, способствовало общей славе Отечества и торжеству коммунистической идеологии.

Украинская независимость внесла поправки в концепцию измаильского триумфа: теперь повсюду указано, что крепость взяли “войска Александра Суворова и украинские казаки”. С фактической точки зрения это правда: при подготовке штурма и при штурме отличились семь тысяч бойцов Черноморского казачьего войска атамана Захария Чепеги и полковника Антона Головатого. С другой стороны, понятно, что “украинцы” составляли неотъемлемую часть тридцатитысячной армии Александра Суворова, вовсе не являясь его равноправными союзниками. Кстати, в кампании 1787–1891 годов за матушку императрицу воевали так называемые верные казаки, а под знаменами султана Селима III сражались казаки “неверные”.

Описание яростного суворовско-казацкого натиска, данное давным-давно Петрушевским, подтверждает новые выводы историка Артамонова: “Штурм отличался нечеловеческим упорством и яростью турок: они знали, что пощады не будет… Упорство безнадежного отчаяния, в котором принимали участие даже женщины, могло быть сломлено только крайним напряжением энергии атаковавших, высшею степенью возбуждения их духа… Храбрость русских войск дошла до совершенного отрицания чувства самосохранения. Офицеры бились как рядовые, переранены и перебиты в огромном числе… Солдаты рассвирепели: под их ударами гибли все – и оборонявшиеся, и безоружные, и женщины, и дети; обезумевшие от крови победители криками поощряли друг друга к убийству”.

Измаильская битва – отчаяние побежденных и свирепость победителей – произвела сильное впечатление на европейское общество, казалось бы, привыкшее к жестоким войнам. Очарованный Востоком Джордж Гордон Байрон сочинил в 1818–1824 годах эпическую поэму “Дон Жуан”, отправив главного героя-сердцееда в составе русской колонны на штурм турецкой крепости: “Там был отменно крепкий бастион, как плотный череп старого солдата”. Поэт и проклинал ужасы войны, и иронизировал над боевой страстью атакующих. Главный подвиг байронического персонажа заключается не в ратной доблести, а в спасении младой турчанки от бесчинств разгоряченных сражением и лишившихся человеческого облика казаков (судя по всему, не украинских, а донских). Суворов же у Байрона – и кровавый ангел, и бес (“то бог, то арлекин, то Марс, то Мом [79]”), словно динамо-машина, генерирующий то самое биополе, “пространство силы”: 

Несмотря на преклонение английского поэта перед величием русского полководца (отвагой и жестокостью, как сказано, превосходящего Тимура и Чингисхана), победители предстают в поэме Байрона куда большими варварами, чем побежденные. Взять хоть вот эти строки о “чудо-богатырях”: 

Должно быть, такое прочтение суворовской виктории не пришлось по нраву отечественным историографам, поэтому “Дон Жуана” в связи со взятием Измаила цитировали и цитируют скупо. Что и говорить, не чуждый сатиры Байрон – это не Гавриил Державин с его верноподданнической одой. 

Комендантом Измаила назначили 45-летнего генерал-майора Михаила Кутузова-Голенищева, командовавшего при штурме крепости 6-й колонной суворовских войск (“Кутузов шел у меня на левом крыле, но был правой моею рукою”). “Век не увижу такого дела. Волосы дыбом становятся… – писал комендант Измаила супруге Екатерине. – Надобно в порядок привести город, в котором одних турецких тел больше пятнадцати тысяч”. Город привели в порядок: “турецкие тела” сбросили в Дунай; места захоронения защитников русского Отечества неизвестны. В Измаиле нет ни кладбища-1790, ни памятника павшим, только вдохновенный Суворов вечно гарцует на бронзовом скакуне. Потери победителей за двенадцать часов сражения оценили в две тысячи человек, но многие историки подвергали эти цифры сомнениям, увеличивая их в четыре-пять раз.

Как и для Суворова, для Кутузова эта кампания была второй против турок (а в 1811 году случится еще и третья [80]), хотя прежде вести боевые действия на Дунае ему не приходилось. Однако с Дунаем как с рекой, а не как с рубежом для форсирования Кутузов познакомился много раньше. После того как в 1774 году 28-летним комбатом он получил под Алуштой басурманскую пулю в висок (правый глаз “искосило”, но зрения подполковник не потерял), императрица отправила храброго офицера лечиться в Австрию. Два мирных дунайских года Кутузов употребил на образование и усовершенствование души: в 1776 году в Регенсбурге, на самой северной речной дуге, он вступил в масонскую ложу “К трем ключам”.

В долину Вахау, уже в генеральском звании и во главе русской армии, Кутузов снова попал в 1805 году, когда его долгая военная карьера клонилась к закату, но парадоксальным образом еще не вошла в зенит. Кутузов и в Австрии, как семь лет спустя под Москвой, совершил отступательный маневр, причинив под дунайскими городками Амштеттен и Дюрнштайн чувствительные поражения наполеоновским маршалам. Попутно случилась неприятность: в ночном бою драгуны генерал-лейтенанта Дмитрия Дохтурова случайным огнем ухлопали фельдмаршала союзных войск Йохана Хенриха фон Шмитта, а ведь он считался одним из лучших штабных умов австрийского императора Франца II. В целом дунайский марш-маневр удался, однако всего через две недели в “битве трех императоров” под Аустерлицем (теперь чешский городок Славков-у-Брна) русско-австрийская армия под общим командованием Кутузова была разгромлена. Кутузов и тут, по своему обыкновению, не хотел генерального сражения, но настоял молодой государь. Александр и обвинил в унизительном для достоинства империи поражении своего умудренного опытом командарма: “Аустерлиц произошел из-за лживого характера Кутузова”.