Читать онлайн «Россия и Запад на качелях истории. От Павла I до Александра II». Страница 78

В советскую эпоху часто говорилось о том, что Российско-американская компания служила своего рода ширмой для царского экспансионизма. О том же во времена «холодной войны» нередко писали и американцы. Госсекретарь США Джон Фостер Даллес, например, утверждал, что «…именно русский царь Александр I и его деспотические союзники в Европе стремились в начале прошлого века установить контроль над западной частью Северной Америки».

И советские, и тогдашние американские идеологи лгали.

Есть множество примеров, когда Российско-американская компания действительно пыталась заставить правительство обеспечить политическое прикрытие своим коммерческим проектам, стремясь распространить свое влияние в глубь Американского континента, но всякий раз получала из Петербурга отповедь вполне в екатерининском духе. Когда в 1825 году руководители компании известили центр, что собираются строить крепости «на северо-западном берегу Америки по Медной реке от морского берега внутрь земли», то получили из Петербурга по прямому распоряжению Александра I «…строжайший выговор за неприличность как самого предложения, так и выражений, с тем чтобы они беспрекословно повиновались распоряжениям и видам правительственным, не выходя из границ купеческого сословия».

Не менее энергично центр отверг и идею присоединения к России Гавайских островов, где бурную деятельность от имени Российско-американской компании развил некто доктор Шеффер, наладивший самые тесные контакты с местными племенами и их вождями. В Петербург даже направили документы, доказывающие, что «король Томари письменным актом передал себя и все управляемые им острова и жителей в подданство» российскому императору.

Отвечая на предложение, МИД писал руководству компании:

Государь император изволит полагать, что приобретение сих островов и добровольное их поступление в его покровительство не только не может принести России никакой существенной пользы, но, напротив, во многих отношениях сопряжено с весьма важными неудобствами.

Купцы преследовали свою выгоду, политики свою. Петербург всеми силами стремился поддерживать со своим стратегическим союзником США добрые отношения, и это казалось гораздо более важным, нежели дивиденды Российско-американской компании.

Известный указ Александра I, подписанный им в сентябре 1821 года, определявший границу русских владений в Америке по 51-й параллели, территориальных прав США тогда не затрагивал. Государственный секретарь Джон Адамс в ноябре 1822 года по этому поводу вполне откровенно заметил, что для США неважно, «дойдет ли Россия до 55-й или до 51-й параллели, – этот вопрос затрагивает в первую очередь Великобританию».

Гораздо важнее в тот момент американцам представлялся вопрос не о параллелях, а о милях, поскольку царский указ, принятый по настойчивой просьбе Российско-американской компании, запрещал иностранным судам приближаться к русским владениям ближе, чем на сто так называемых итальянских миль. Русские промышленники, озабоченные действиями американских контрабандистов, незаконно торговавших с местным населением пушниной, оружием и спиртным, считали, что таким образом они сумеют защитить свои интересы.

Царский указ вызвал в Вашингтоне раздражение и протесты, поскольку наносил ущерб не только контрабандистам, но и вообще всем американским торговцам, работавшим на Аляске. Адамс заявлял, что «Соединенные Штаты не имеют собственных притязаний выше 51-й параллели, но… оспаривают экстравагантное намерение запретить иностранным судам приближаться к побережью…»

Как видим, речь шла о торговле, а не о политике, хотя и политические декларации на фоне обнаружившихся торговых разногласий, естественно, не заставили себя ждать. Характерна в связи с этим публикация, появившаяся осенью 1822 года в бостонском журнале «North American Revue», где говорилось:

Несмотря на дружественные отношения, существующие между Соединенными Штатами и Россией, мы рассматривали бы как серьезную опасность наличие на нашей западной границе грозного населения, подданных честолюбивого и деспотического правительства; и все почтение, которое мы испытываем к великому лидеру Священного союза, не возбуждает в нас желания быть свидетелями более близкого проявления его величия и силы.

В этой статье можно легко обнаружить не только раздражение, вызванное самим царским указом, но и в более широком плане те настроения и мысли американского обывателя, что и легли в основу всей доктрины Монро. Политики в Вашингтоне очень точно уловили желание американцев, оттеснив возможных соперников, оставить весь континент за собой, в зоне собственных колониальных интересов.

Среди потенциальных соперников американцев Россия стояла не на первом месте. Англичане действовали на американском Севере куда более напористо и агрессивно. Иначе говоря, появился или не появился бы на свет указ Александра I, американская политическая элита доктрину Монро все равно бы сформулировала. Американское общественное мнение просто дозрело до этой доктрины. Это прекрасно поняли в Петербурге, поэтому абсолютно спокойно, если не сказать равнодушно, к ней отнеслись.

Русский представитель, информируя Петербург о доктрине Монро, вполне трезво оценил документ, понимая, что его главной целью является желание «застолбить» для американцев новые зоны влияния на континенте. Латиноамериканский раздел доктрины русский представитель метко охарактеризовал как блеф и пропаганду. Никто на Латинскую Америку в тот момент нападать не собирался, и уж тем более США не были готовы своей грудью защищать колумбийцев или перуанцев. О том, что доктрина не носит конфронтационного характера по отношению к России, убеждал российскую власть и американский представитель в Петербурге Генри Мидлтон. Докладывая Адамсу о своей работе, Мидлтон, в частности, писал:

Не было недостатка в инсинуациях, чтобы придать неблагоприятное толкование доктрине… и представить ее как направленную исключительно против России. Я затратил немало труда, чтобы сгладить подобное впечатление.

Российский МИД счел, что, поскольку доктрина напрямую русско-американских отношений не касается, русскому посланнику в Вашингтоне следует сохранять по этому поводу молчание и не проявлять никакой активности. Слова Мидлтона о том, что доктрина не направлена «исключительно против России», в Петербурге предпочли интерпретировать на свой манер, посчитав, что она направлена «исключительно против Англии».

Что же касается запрета на появление иностранных судов вблизи русских поселений в Америке, то довольно скоро протесты по этому поводу посыпались не только со стороны американцев, но и со стороны самой Российско-американской компании. Мысль о том, что русские промысловики смогут выжить за счет поставок из России, оказалась ущербной – слишком далеко находилась родина. В октябре 1823 года один из руководителей Российско-американской компании писал в центр:

Вам, конечно, неприятно будет читать письмо сие, но, рассмотрев мое положение, вы меня оправдаете. В ноябре месяце ни один чиновник не будет иметь чашки чаю. Я уже поутру перестал пить чай, хотя эту привычку имел 25 лет.

Скоро кончился не только чай, но и хлеб. Ситуация стала невыносимой, и колонисты начали потихоньку снова торговать с американцами.

К началу 1824 года руководство Российско-американской компанией изменило свою позицию уже официально, поставив перед правительством вопрос о возобновлении связей с «бостонцами». Результатом переговоров России и США стало подписание не менее «экстравагантной» конвенции, чем предыдущий указ Александра I. С той лишь разницей, что на этот раз перекос был допущен в ущерб Российско-американской компании. Теперь американцам разрешалось не просто подходить к русским поселениям, но и заниматься ловлей рыбы, где им будет угодно. Более того, никто не учел, что в тексте договора, написанном на французском, слово pкche означает не только рыбную ловлю, но и всякого рода ловлю вообще, то есть в том числе и ловлю морских зверей, котиков и морских бобров, что наносило русским промысловикам немалый ущерб.

Запоздалые протесты Российско-американской компании ничего изменить не смогли. К тому же Петербург вообще иначе смотрел на данную конвенцию, видя в ней не коммерческий, а политический документ. Для политиков было важно, что конвенция впервые официально определяла разграничительную линию между владениями обеих держав. К тому же, согласно договору, пункт о «ловле» оговаривался десятилетним сроком действия, так что компании предложили не протестовать, а ждать истечения этого срока.

Что же касается американской стороны, то она не скрывала своего полного удовлетворения. Президент Монро особо обращал внимание на то, что, во-первых, Россия, подписав конвенцию, отказалась от притязаний на закрытое море; во-вторых, довольствовалась пограничной линией, проведенной по «очень высокой северной широте»; а в-третьих, предоставила американским коммерсантам право торговать с индейцами в течение ближайших десяти лет. Монро говорил: «…уступив нам в этих вопросах, особенно в том, что касается навигации, император проявил огромное уважение к Соединенным Штатам».