Читать онлайн «Австро-Венгерская империя». Страница 111

Вопрос о том, распалась ли дунайская монархия естественным путем или же была разрушена благодаря тому, что Вильсон, Клемансо и Ллойд-Джордж отдали ее на откуп националистам центральноевропейских народов, тесно связан с общей оценкой исторической роли государства Габсбургов. Как правило, сторонники теории заговора Антанты и националистов против Австрийского дома настаивают на том, что у Австро-Венгрии могло быть будущее, а ее сохранение привело бы к созданию гармоничной федерации, способной обеспечить безопасность и стабильное развитие населяющих ее народов. Их оппоненты, наоборот, полагают, что случившееся в 1918 году стало логическим завершением многолетнего процесса распада габсбургской империи, которая не могла дать адекватный ответ на вызовы новой эпохи. Однако при всем разнообразии мнений, касающихся исторической роли государства Габсбургов и его наследия, можно выделить два основных подхода, которые определяют позицию тех или иных специалистов, а вместе с ними – широкого круга интересующихся историей и современностью Центральной Европы.

«Скептики» – назовем их так – как правило, исходят из представления о естественности распада любой империи, понимаемой как крупное многонациональное государство, возникшее в результате военной экспансии и объединенное сильной централизованной авторитарной властью. Империи, будучи архаичными образованиями, обречены на вымирание – такое представление довольно прочно закрепилось в исторической и политологической литературе конца XX столетия, в первую очередь западной. Особенно распространенными стали подобные оценки после распада СССР. Вполне естественно, что эта теория, в которой слышны отзвуки либерально-позитивистского подхода к историческим проблемам, отдает предпочтение национальному государству как «форме политической организации, обеспечивающей данной нации психологические, социальные и экономические преимущества»[170]. Поскольку национальное государство воспринимается «скептиками» как явление опять-таки естественное для современной эпохи (XIX–XX вв.), неудивительно, что габсбургская монархия кажется им нелепым анахронизмом, т. к. ее идеология представляла собой «скорее феодально-династическую концепцию, нежели современную идею международной организации, основанной на признании независимости национальных политических образований»[171].

При этом из поля зрения «скептиков» выпадает факт, который представляется чрезвычайно важным для понимания природы государства Габсбургов и причин его гибели: после компромисса 1867 года дунайская монархия перестала быть империей. Как указывалось выше, битва при Садовой и Ausgleich покончили, с одной стороны, с многовековыми притязаниями Австрийского дома на главенство в Германии, с другой – с габсбургским абсолютистским централизмом, лебединой песней которого был режим Баха. Миссия Австрии как христианской империи, «щита Европы» против турок была успешно выполнена еще раньше – в конце XVII – начале XVIII века. Вместо мессианского послания, которое несет с собой любая империя, Габсбургам в конце XIX столетия досталась гораздо более скромная, хоть и немаловажная функция основного интегрирующего фактора на центральноевропейском пространстве. Империя без универсализма, без имперской миссии – нонсенс, и этот факт, наряду с преобразованием в 1867 году государственного устройства монархии в духе умеренной децентрализации и либерализации, заставляет считать Австро-Венгрию постимперским государством. Конечно, множество имперских пережитков до самого конца сохранились в ее государственной системе, а внешняя политика габсбургского государства даже в начале XX столетия стояла на фундаменте, заложенном еще Кауницем и Меттернихом. Тем не менее нельзя говорить о том, что монархия представляла собой «обреченный анахронизм»[172], поскольку государство, не утратившее способность к поступательному развитию (этапами которого можно считать и Ausgleich, и Нагодбу, и межнациональные компромиссы в Моравии и Буковине), не может считаться обреченным.

Становится также понятно, почему дуалистическая монархия, в отличие от Священной Римской империи и от Австрийской империи при Меттернихе, не имела четко выраженной государственной идеи (если не считать таковой принцип верности государю и династии): постимперское государство – это всегда переходная стадия на пути от империи к иной форме политической организации; это нечто неустоявшееся, подверженное изменениям; это скорее процесс, чем явление. Дуализм и был таким процессом, промежуточной моделью государственного устройства. Новой же формой, в которую должно было вылиться постимперское развитие народов Центральной Европы в начале XX века, могла стать или разрозненная мозаика национальных и многонациональных государств (что и случилось после Первой мировой войны), или демократическая федерация придунайских народов, объединенная уже не только династическим принципом и общей историей, но и осознанием необходимости регионального единства в целях обеспечения безопасности и стабильного развития каждой нации.

Важность создания такой федерации сознавали и многие политические противники Габсбургов. «Необходимо… совместное выступление этих (центральноевропейских. – Я. Ш.) народов с единой программой, – писал в 1917 году один из деятелей польского национально-освободительного движения Станислав Грабский. – Чтобы Западная Европа увидела, что эти народы находятся в согласии, и их освобождение явится гарантией постоянного мира». Такой же подход был характерен и для Томаша Масарика, который попытался в 1918–1919 годах создать Демократическую федерацию центральноевропейских народов. Выше упоминалось и о проекте «Придунайских Соединенных Штатов», разработанном Оскаром Яси. Но все эти планы остались на бумаге: с утратой главной интегрирующей силы, которой на протяжении нескольких веков являлись Габсбурги, народы Центральной Европы оказались заложниками собственных националистических страстей. «Династическая империя стягивала центр Европы, как гипс стягивает сломанную конечность; хотя для того, чтобы конечностью можно было двигать, гипс нужно снять, само его устранение не гарантирует выздоровления»[173].

Главная проблема Австро-Венгрии заключалась в том, что постимперская стадия в ее развитии чрезмерно затянулась. На протяжении полувека Габсбурги боялись сделать решающий шаг к замене дуализма полноценным федеративным устройством, к превращению постимперского конгломерата народов, объединенных государственно-правовыми рамками габсбургской монархии, в сообщество национальных государств, сильное своим единством в многообразии. Причиной этого был как консерватизм самой династии, так и чрезвычайная разнородность подвластных ей народов. Последняя создавала опасную иллюзию того, что народами менее развитыми в политическом, хозяйственном и культурном отношениях (таковыми до самого конца эпохи дуализма оставались, например, словаки, русины и трансильванские румыны) можно управлять с помощью народов, обладающих более развитой политической и правовой культурой (немцев, венгров и галицийских поляков). С теми же, кто находился «посередине», между двумя указанными категориями, как, например, чехи, сербы или хорваты, династия, похоже, и вовсе не знала что делать, ограничиваясь тактическими уступками и с разной степенью искусности применяя по отношению к ним политику кнута и пряника. Такое положение, конечно, не могло сохраняться вечно.

Крах монархии вплоть до Первой мировой войны не представлялся неизбежным, хотя предпосылки к нему существовали давно. Можно сказать, что распад Австро-Венгрии «был тенденцией, а не судьбой»[174]. Однако после рокового шага, сделанного 28 июля 1914 года, когда монархия Габсбургов объявила войну Сербии, тенденция стала стремительно превращаться в судьбу. С момента этого исторического суицида до окончательной гибели Австро-Венгрии прошло еще 4 года и 3 месяца – время, которое можно назвать периодом ее клинической смерти. Первые два военных года еще давали надежду на возвращение к жизни: положение на фронтах вплоть до Брусиловского прорыва не было для австро-венгерского оружия безнадежным, экономический кризис не приобрел катастрофических масштабов, а внутриполитическая ситуация оставалась относительно стабильной.

Судьба Австро-Венгрии была решена во второй половине 1916 – начале 1917 года, когда произошло сразу несколько роковых событий. Наступление русских войск в Галиции нанесло невосполнимый ущерб военной мощи монархии, после чего она окончательно превратилась из союзника Германии в ее слабого сателлита; правительству не удалось предотвратить резкое ухудшение экономической ситуации, что привело к росту социальной напряженности; наконец, приход к власти молодого императора Карла ознаменовался непродуманной и слишком радикальной либерализацией, которая дестабилизировала внутриполитическую обстановку в стране. После падения монархии в России и вступления в войну США мировой конфликт приобрел идеологический характер, а наметившийся военный и экономический перевес западных союзников покончил с надеждами на благоприятный для центральных держав исход войны. Возможность заключения сепаратного мира для Австро-Венгрии, попавшей в полную зависимость от Германии, отпала, и даже тот факт, что вплоть до лета 1918 года Антанта не заявляла о намерении ликвидировать государство Габсбургов, видимо, ничего не меняет. Агония монархии началась не после глупого поступка Отакара Чернина, вытащившею на свет божий «аферу Сикстуса», а после смерти Франца Иосифа и созыва рейхсрата Карлом I.