Читать онлайн «Эволюционизм. Том первый: История природы и общая теория эволюции». Страница 614

Главным недостатком эволюционизма Шмальгаузена является отсутствие у него развитых представлений о единстве отбора с биологической работой организмов в процессах обеспечения направленности эволюционных преобразований. Факты эволюционной морфологии очень близко, можно сказать, вплотную подводят Шмальгаузена к пониманию этого единства. Но обеспечив фактическое обоснование, необходимое для понимания главенствующей эволюционной роли этого единства, он как бы останавливается и не движется дальше, поскольку признание наследственного усвоения результатов работы организмов означало бы, по его мнению, утрату принципиального отличия дарвинизма от ламаркизма.

Рассматривая распад корреляционных систем в эволюции организмов, Шмальгаузен объясняет его исключительно в духе неодарвинизма, т. е. накоплением мутаций при отсутствии элиминирования стабилизирующим отбором. Отмечая, что одомашнивание животных связано с частичной дезинтеграцией их организмов и нарушением ряда корреляционных механизмов, Шмальгаузен объясняет это нарушение исключительно бездействием отбора, не элиминирующего организмы со сниженной жизнеспособностью и недоразвитием некоторых важных для борьбы за существование в диких условиях систем организмов.

«Такое недоразвитие, – пишет Шмальгаузен, – есть результат беспорядочного накопления мутаций. Генетический анализ делает совершенно бесспорным факт этого накопления как у домашних животных, так и у культурных растений… У домашних животных, размножающихся и развивающихся под охраной человека, многие мутантны не только выживают, но нередко даже сознательно распространяются» (Там же, с. 89–90, 86).

Здесь остается только один шаг к пониманию того, что бездействие отбора связано с бездействием биологической работы по поддержанию корреляций, необходимых для существования организмов в диких условиях и для воссоздания дикого типа организации. Защита и уход со стороны человека делают ненужной постоянную работу по поддержанию тонуса жизнедеятельности, уровня мобилизации органов как локализованный распад корреляционных систем. «Что дело и здесь сводится именно к разрушению корреляционных систем, – отмечает он, – видно по целому ряду косвенных данных. Прежде всего, бросаются в глаза уменьшение размеров органа и некоторая неполнота дифференцировки. Это может быть прямым следствием «неупотребления» органа, так как мы знаем, что выпадание функции ведет довольно часто к недоразвитию. Отсутствие функции ведет также к нарушению эргонтических корреляций с другими органами, что может, в свою очередь, привести к недоразвитию не только данного, но и других органов, которые были с ним в функциональной взаимосвязи. Не менее характерной особенностью рудиментарных органов является их увеличенная изменчивость» (Там же, с. 91).

Безработные органы изменяются по-разному, теряя функциональную квалификацию. И дело здесь не столько в накоплении мутаций, сколько в отсутствии направленной работы. Нарушаются и эргонтические корреляции с другими органами, т. е. корреляции, связанные с их совместной биологической работой. Само слово «эргонтические» происходит от греческого корня, обозначающего работу.

Сделав таким образом громадный шаг вперед, к признанию зависимости отбора от форм биологической работы организмов, Шмальгаузен вскоре в духе своего времени отступает назад, отождествляя свои взгляды с постулатами мутационистского неодарвинизма.

«Направление эволюции, – утверждает он, – дается лишь естественным отбором, который оказывается руководящим ее фактором. Ламаркизм считает, что адаптивная модификация определяет направление эволюции через ее наследственное фиксирование. Однако, по Дарвину, сама адаптивность модификаций есть результат эволюции, т. е. не есть нечто новое. Новое дается только «неопределенными» наследственными изменениями, т. е. мутациями, по современной терминологии. Мы не отрицаем изменяющего влияния среды, но мы категорически отрицаем возможность построения эволюционной теории на явлениях адаптивной модификации» (Там же, с. 106).

Мгновенно забыты эргонтические корреляции, недоразвитие неработающих органов, результаты неупотребления органов, бесчисленные факты эволюционной морфологии, которые Шмальгаузеном были приведены выше и будут приведены в дальнейшем изложении. Все новое в эволюции исходит из накопления мутаций, создающих ошибочные нормы реагирования и неопределенные изменения корреляций. Отсутствует понимание того, что, не будучи наработаны адаптивными усилиями организмов, такие корреляции могут лишь повреждать организацию и подвергаться элиминации стабилизирующим отбором, а не порождать эволюционно новые «изобретения» живой природы.

Однако такое понимание, как мы увидим дальше, вернется к Шмальгаузену при рассмотрении фактов эволюционной морфологии, связанных с развитием адаптивных модификаций. Главный вопрос, на который стремится ответить Шмальгаузен – как объяснить факты генетики с помощью дарвиновской теории отбора. Он критикует неодарвинистов, к которым впоследствии причислили и его самого, прежде всего за то, что они сводят отбор к роли дифференцирующего фактора, не учитывая его интегрирующего характера.

Но на вопрос об отношении мутационной теории эволюционных изменений к дарвиновской теории отбора Шмальгаузена отвечает как типичный неодарвинист. «Ясно, – категорически высказывается он, – что Дарвин построил свою теорию на мутационной изменчивости и нет никаких оснований противополагать мутационную теорию Дарвину… Единственное отклонение, которое мы должны допустить в отношении дарвиновского понимания неопределенных вариаций, состоит лишь в принятии нами скачкообразного характера отдельного изменения. Такое представление было Дарвину действительно совершенно чуждо, так же как было неясно и самое возникновение новых качеств в эволюционном процессе. В деле фактического изучения мутационной изменчивости генетика все же ушла далеко вперед» (Там же, с. 129).

Постоянное стремление Шмальгаузена к тому, чтобы примирить с классическим дарвинизмом фактическое изучение мутационной изменчивости генетикой, в котором она, несмотря на ряд ошибочных заключений о неизменности генов и прямом действии генов на признаки, все же ушла далеко вперед, побуждает его к безоговорочному принятию еще одного поспешного заключения, сделанного на базе современной ему генетики. Это заключение состоит в том, что мутационные изменения являются единственным источником эволюционных новшеств, а отбор лишь накапливает эти изменения в определенном направлении.

Все это так похоже на теорию Дарвина, что даже Шмальгаузен не обнаруживает отличий и принимает в этом вопросе мутационистский неодарвинизм за аутентичный дарвинизм. Он видит отход неодарвинистов от дарвинизма в отрицании значения модификаций в эволюции. Но если модификации не несут в себе ничего нового и представляют собой абсолютно не влияющие на наследственность результаты исторически сложившихся норм реакции организмов на изменения среды, то откуда же может произойти значение модификаций в дальнейшей эволюции?

Шмальгаузен рассматривает адаптивные модификации как изменения, обусловленные существованием сложной исторически сложившейся реакционной системы. Он вносит в понимание модификаций историзм. Но этот историзм обращен в прошлое, а отнюдь не в будущее. История же не заканчивается прошедшим временем. И Шмальгаузен относит модификации за счет прошлой истории видов организмов, в которой формировались генетически закрепленные нормы реакции. Это верно в том отношении, что, вопреки ламаркистам, при сохранении однотипных форм биологической работы любые виды будут воспроизводить те модификации, которые отражают способы реагирования организмов на ограниченное разнообразие условий жизни в уже освоенной ими среде.

Однако для освоения условий жизни в еще не освоенной экологической среде эти формы биологической работы и выработанные на их основе модификации становятся непригодными. Для эволюциониста XX века, поставленного перед чрезвычайно узким выбором под давлением фактов генетики его времени, был так или иначе ясен вопрос о путях видообразовательной эволюции: если модификации не создают нового в эволюции, а только отражают нормы реагирования на уже испытанные в истории того или иного вида воздействия среды, значит, новое в эволюции может происходить только за счет неприспособительных реакций – мутаций. А поскольку эти реакции случайны, неопределенны и ненаправленны, для их выстраивания в тенденцию, ведущую к видообразованию, необходим «руководящий» фактор – естественный отбор.

Так в духе сталинской системы, в которой он вынужден был жить и работать, иногда выражается Шмальгаузен в применении к отбору, хотя как ученый он прекрасно понимал тщетность лысенковских попыток «руководить» эволюцией. «История организмов, – полагает Шмальгаузен, – наложила яркий отпечаток на особенности его модификационной изменчивости, и это лучше всего доказывает историческую обоснованность последней. Никакой иной механизм, как только естественный отбор организмов, обладающих наиболее благоприятной системой реакций, обеспечивающих их жизнь в данных меняющихся условиях, не может быть ответственным за развитие целесообразной модификационной изменчивости» (Там же, с. 143).