Читать онлайн «Эволюционизм. Том первый: История природы и общая теория эволюции». Страница 568

Не вполне очевидны в решении этих проблем преимущества СТЭ перед классическим дарвинизмом. Даже давняя проблема «растворения» полезных изменений и эволюционно значимых новообразований при скрещивании с неизменными особями (так называемый «кошмар Дженкина»), которая, как считается, отпала после открытия дискретности наследственных изменений, на самом деле лишь предстала в новом виде, переросла в проблему фиксации новых мутаций.

Для снятия этой проблемы в СТЭ пришлось привлечь так называемый дрейф генов, т. е. фактор случайного возникновения новых свойств и их утверждения в процессе распространения в популяциях (Красилов В.А. Нерешенные проблемы теории эволюции – Владивосток: ДВНЦ АН СССР, 1986 – 140 с., с. 26–27).

СТЭ заменила представление классического дарвинизма об условно случайном характере наследственных изменений («убежище невежества» по Дарвину) постулатами об истинно случайном характере мутаций, постоянной скорости мутирования и постепенном возникновении больших изменений посредством суммирования мелких.

Все эти постулаты, напоминает Красилов, не было возможности проверить в период создания СТЭ. Случайность возникновения мутаций считается подтвержденной на молекулярном уровне. Однако есть основания утверждать пространственно-временную неопределенность лишь единичного мутационного акта. Подобно тому, как в квантовой механике пространственно-временную неопределенность микрочастиц нельзя экстраполировать на уровень макротел, неопределенность ошибок копирования микроскопических структур ДНК не может быть априорно распространена на уровень фенотипических свойств, подлежащих естественному отбору. В массе случаев поток мутаций может зависеть от жизнедеятельности организма.

Постулат о постоянной скорости мутирования не подтверждается развитием генетики. Открытие транспозонов привело к изменению самого понимания мутаций, показало, что мутагенез протекает с различными скоростями.

Постулат о макроэволюции как суммировании мельчайших мутационных шагов под действием отбора построен на чисто умозрительных умозаключениях и сталкивается с целым рядом затруднений. Вероятность своевременного появлениям «нужных» для адаптивного изменения мутаций ничтожно мала именно вследствие их случайности и непредсказуемости. Представление же о том, что все «нужные» мутации уже содержались в пуле гетерозиготного состояния приводит к своеобразной форме преформизма.

Постулировав абсолютно случайный характер возникновения эволюционных новшеств посредством мутаций и рекомбинаций генетических структур, создатели СТЭ вынуждены были, в отличие от классического дарвинизма, свести все многообразие направляющих факторов эволюции к естественному отбору.

Критикуя СТЭ, Л. Красилов в то же время отвергает антидарвинистскую критику теории отбора, характеризует ее как антологию элементарных логических ошибок (Там же, с. 29). Но сведение движущих сил эволюции к отбору сужает само понимание эволюции и приводит к возведению отбора в ранг некоего метафизического принципа, что противоречит основам дарвинизма и характеризуется Л. Красиловым как псевдодарвинизм (Там же, с. 28).

Соответственно далекой от сколько-нибудь удовлетворительного решения остается и проблема соотношения микро– и макроэволюции. В СТЭ эта проблема полагается исчерпанной на основе представления «о макроэволюции как суммировании мельчайших мутационных шагов под действием отбора» (Там же, с. 26). Но вопрос о том, можно ли путем постепенных сдвигов нормы получить что-либо существенно новое, остается открытым, так как отсутствуют возможности проверки положительного или отрицательного ответа на него (Там же, с. 29).

В. Красилов отмечает, что методологическая база СТЭ построена по образцу наук о неживой природе, и прежде всего физики. Это обусловливает редукционистский тип мышления, который заставляет «видеть в массивном вторжении физико-химических методов революцию в биологии, ее превращение в подлинно экспериментальную науку» (Там же, с. 30). Но такое превращение в экспериментальную науку не только приводит к угасанию классической биологии, но и имеет мало общего с биологией как наукой. Потребность в таком превращении и несостоятельность выводов, исходящих из такой потребности, проявилась в экспериментах А. Вейсмана, «который калечил мышей, чтобы опровергнуть наследование приобретенных признаков и дарвиновский пангенез» (Там же, с. 32).

Редукционизм синтетической теории эволюции, возникший в погоне за экспериментальным обоснованием знаний об эволюционных процессах, приводит, по существу, к редукции из биологической теории эволюции самых основ биологической науки, выражается в сведении жизненных процессов к взаимодействиям физико-химических структур.

«Достаточно заметить, – подчеркивает В. Красилов, – что в СТЭ с ее «популяционным мышлением» редукции подвергся в первую очередь организм (отсюда невнимание к индивидуальной истории, к идейному комплексу, возникшему на базе биогенетического закона Геккеля, отбрасывание «описательных» дисциплин, посвященных собственно организму). Поскольку организм был и остается центральным объектом биологии, его редукция равносильна самоустранению этой науки. Еще одно «достижение» редукционизма – принятие хаотического мутирования в качестве субстрата эволюционного развития. На этом исходном уровне нет ни системности, ни причинности, ни истории, ни, следовательно, эволюционных объяснений – эволюционизм здесь капитулирует» (Там же, с. 31).

Исходя из понимания тупика, в которую заводит эволюционную теорию геноцентрический тип мышления, В. Красилов констатирует истощение проводимой СТЭ исследовательской программы (Там же). Против редукционистской позиции СТЭ с течением времени среди биологов раздаются все больше протестующих голосов. Они раздавались и в прошлом, но тонули в общем хоре голосов, выражающих поддержку и одобрение.

«СТЭ принадлежит к числу сверхсильных парадигм, – отмечает В. Красилов, – которые столь успешно подавляют конкурирующие теории, что продолжают удерживать свои позиции, несмотря на очевидный застой в направляемых ими исследованиях. Сам факт длительного господства создает впечатление фундаментальности, надежности, успеха, усиливается достижениями (например, в области биохимии, которые по существу не связаны с СТЭ, но автоматически попадают под ее знамена)» (Там же, с. 32).

Между тем главное значение научной парадигмы заключается в научно-исследовательской программе, которая из нее вытекает и которая направляет дальнейший ход научных исследований. Когда такая программа иссякает, возникает потребность в новой программе, и, соответственно, в новой парадигме.

На «таинственное исчезновение» организма из поля зрения биологической теории эволюции, рекламируемое в СТЭ как преодоление вредного организмоцентризма, указывают и российские биологи-эволюционисты А. Горбань и Р. Хлебопрос.

«Из поля зрения, – сетуют они, – исчезает организм. Генотип при размножении порождает новые генотипы – такое крайне идеализированное представление лежит в основе. Все, кроме генотипов составляет «условия» размножения и выживания их носителей (в том числе и отбор). В этом смысле вроде бы все учтено, но остается неудовлетворенность – не выделено отдельного места для классического объекта биологии – организма. «Курица – это всего лишь способ, которым одно яйцо производит другое» – этот афоризм из научного фольклора иллюстрирует ситуацию» (Горбань А.Н., Хлебопрос Р.Г. Демон Дарвина. Идея оптимальности и естественный отбор – М.: Наука, 1988 – 208 с., с. 64).

Те же авторы обращают внимание на то, что в синтетической теории эволюции вследствие отсутствия в ее динамических моделях организма как сложного целого не нашлось места и для синтеза физиологии и генетики, что обусловило непреодолимый разрыв между двумя уровнями биологического исследования и предопределило принципиальную неполноту эволюционного синтеза (Там же).

Генотип «неживой», его не видно, он – абстракция, выводимая из изучения фрагментов генетических структур. Живут же организмы, а не отдельные генотипы. Динамику эволюционных изменений в СТЭ связывают с результатом отбора генетического состава популяций, фиксируют результаты изменений на каком-то абстрактном табло, даже не пытаясь связать его с живым объектом биологии. Для создания видимости такой связи вводится тезис о действии отбора не фенотипы, но фенотипы в этом тезисе остаются лишь чистой абстракцией, промежуточным звеном, через которое отбираются генотипы. (Там же).

В результате переноса центра тяжести эволюционных исследований на генотипы и динамику генотипического состава популяций отбор отрывается от других факторов эволюции и предстает действующим агентом, своеобразным субъектом, вступающим в субъект-объектные отношения с фенотипами и создающим конечный продукт – отобранные генотипы. Но успех особи в выживании и оставлении потомства не ограничивается ее генами, зависит не только от ее генотипа, но и от того, что эта особь собой в действительности представляет (Там же, с. 65).