Читать онлайн «Эволюционизм. Том первый: История природы и общая теория эволюции». Страница 556

Потомки почерневших саламандр на черном фоне становились еще более черными. Однако когда потомков пожелтевших родителей перевели на черный фон, количество желтых пятен и симметричность их расположения уменьшилась. Тем не менее Каммерер считал, что продолжающееся изменение окраски саламандр в определенном направлении свидетельствует о наследовании приобретенных признаков.

Возражая ему, Поль Гийено совершенно справедливо замечал, что обнаруженная Каммерером зависимость окраски от фона свидетельствует именно о том, что изменения окраски были ненаследственными. Кроме того, даже сами эти изменения Гийено подвергал сомнению, поскольку в природе в одних и тех же условиях грунта встречаются очень черные, очень желтые и промежуточные по окраске саламандры (Там же, с. 186).

Данные Каммерера были частично проверены немецкими экспериментаторами, хотя, конечно, никто их них не смог ждать 3–4 года, пока будет изменяться окраска саламандр. С. Сечеров фактически подтвердил данные Каммерера, обнаружив, что личинки саламандр, развивавшиеся на желтом фоне, после метаморфоза превращаются в более желтых животных, чем их родители, а развившиеся на черном фоне становятся более темными. Аналогичные превращения наблюдал К. Фриш. В отличие от них, К. Хербст обнаружил, что окраска личинок изменяется соответственно цвету фона, но после метаморфоза окраска саламандр уже не соответствует фону и не приобретает этого соответствия при дальнейшем содержании на этом фоне (Там же, с. 186–187).

Продолжая свой длительный и сложный опыт, Каммерер скрещивал пятнистую саламандру с настоящей полосатой и убедился, что окраска полосатой в таких случаях рецессивна, т. е. потомки остаются пятнистыми. Затем он скрещивал обычную пятнистую саламандру с пятнистой, ставшей похожей на полосатую в результате воспитания на желтом фоне.

По описанию Каммерера, в двух первых поколениях рисунок имел промежуточный характер, а в последующих приближался к обычной пятнистой. Отсюда Каммерер сделал вывод о передаче в ряду поколений приобретенных форм окраски. Критики оспорили этот вывод, указав на то, что он основывается на субъективном зрительном восприятии автора эксперимента (Там же, с. 187).

В 1911 г., когда Каммерер только начинал свои эксперименты, английские экспериментаторы из Гарвардского университета Кастл и Филипс провели серию опытов на морских свинках. Это не было уже примитивное отрубание хвостов, как у Вейсмана, а довольно сложная хирургическая операция, посредством которой у белой морской свинки-альбиноса были удалены яичники и пересажены яичники черной морской свинки. Когда новые яичники прижились, белую самку скрестили с белым же самцом, и от этого «брака» стали рождаться черные морские свинки.

Аналогичный результат наблюдался и при скрещивании того же самца с неоперированной черной самкой. Отсюда был сделан вывод, что вся совокупность клеток тела белой самки оказалась бессильной обеспечить сохранение белого окраса перед генеративной структурой черных яичников, которые навязали, оказавшись на месте белых, доминантный черный окрас всему потомству белой самки от белого самца.

Этот весьма сомнительный эксперимент был принят научным миром как совершенно надежное доказательство абсолютной независимости наследственных признаков от изменчивости неполовой части организма. Данный эксперимент никто не проверял, его просто приняли на веру. Каммерер решил провести аналогичный опыт на саламандрах и доказать несостоятельность результатов, полученных английскими коллегами.

Он пересаживал яичник от самки обычной пятнистой саламандры к самке, воспитанной на желтом фоне и ставшей по окраске полосатой. Затем он скрестил последнюю с самцом обычной пятнистой саламандры. В первом скрещивании было получено 19 потомков с неправильным положением пятен, как у обычной пятнистой саламандры, и 45 – с рисунком, уклоняющимся в сторону приобретения полос. Во втором скрещивании на свет появились также 19 пятнистых и 54 похожих на полосатых саламандр.

Отсюда Каммерер сделал заключение, что соматические структуры измененной под воздействием среды и ставшей полосатой по окраске саламандры подействовали на зародышевую плазму обычной пятнистой, что и привело к выстраиванию у значительного большинства потомства пятен в линии. Это означало, по его мнению, опровержение итогов опыта Кастла и Филипса. Кроме того, Каммерер полагал, что этим экспериментом ему удалось доказать новую идею, выдвижение которой он считал своей заслугой. Эта идея заключалась в том, что соматические структуры вновь образованных под действием среды генеалогических линий значительно активнее действуют на наследственные структуры «зародышевой плазмы», чем соматические структуры давно образовавшихся и устоявшихся в своих наследственных признаках линий. Эта идея, основанная на длительном опыте проведения экспериментов, вполне заслуживает внимания.

Критики, разумеется, подвергли сомнению результаты и этих экспериментов. «Отсюда вытекает вопрос, – объясняет суть этих сомнений Л. Бляхер, – имело ли место приживление пересаженных яичников, или же потомки в этом случае развивались из яиц регенерирующих яичников реципиента. Каммерер предвидел этот вопрос и для ответа на него кастрировал одну самку саламандры и ничего ей не пересадил; в результате самка считалась бесплодной. Разумеется, один такой проверочный опыт не может свидетельствовать против возможности регенерации удаленных яичников» (Там же, с. 188).

Действительно, саламандры, как и многие другие амфибии, обладают очень высокой способностью к регенерации отторгнутых органов. Но может быть именно с этим связана их способность к феноменально быстрому наследственному усвоению наработанных в онтогенезе, поверхностно приобретаемых свойств, включая окраску покровов? В таком случае не исключено, что Каммерер был не так уж неправ в своих выводах, выбрав для своих экспериментов наиболее подходящих животных? Конечно, он не смог ничего доказать из-за неубедительного описания и нарушений методики проведения экспериментов. Но неодарвинистские эксперименты проводились не лучше. Поражение Каммерера в споре с оппонентами, как и поражение великого философа Спенсера в споре с великим биологом Вейсманом имело исторический характер. Ни эксперименты Каммерера, ни эксперименты неодарвинистов не шли ни в какое сравнение с экспериментами «классической» генетики, на достижениях которой строились эволюционные концепции неодарвинистов, постепенно выстраиваясь в синтетическую теорию эволюции.

Какими бы ни были собственные эксперименты неодарвинистски настроенных естествоиспытателей, они априорно воспринимались за доказательные, поскольку соответствовали настрою мирового научного сообщества и складывавшимся на основе генетики нормам научного мышления. Предлагать какие-то еще формы наследования кроме тех, которые конкретно определялись генетикой как наукой о наследственности – значило идти вразрез с крупнейшими достижениями научного знания в данной сфере и в данное время. Только такие чудаки и фанатики, как Каммерер, могли позволить себе такое.

Каммерер потерпел поражение в борьбе за существование своих идей уже тогда, когда начинал свои опыты. Ибо на том уровне знаний о наследственности, который был достигнут генетикой того времени, любые наследственные изменения можно было интерпретировать как результаты мутаций или рекомбинаций генов. Те требования к постановке экспериментов, направленных на установление наследования приобретенных признаков, которые сформулировал в своей книге их противник Поль Гийено, были явно невыполнимы.

Даже если бы приобретенные признаки действительно наследовались в охваченном экспериментом числе поколений, этого наследования невозможно было бы доказать. И даже если бы удалось это доказать, научный мир не стал бы этим доказательствам доверять или интерпретировал это как частный случай, присущий лишь какому-то конкретному виду организмов и нетипичный для других.

Вот принципы, следование которым, согласно Гийено, могло бы способствовать экспериментальному доказательству наследования приобретенных признаков. Нужно, во-первых, доказать, что изменение первоначально возникает в соматических частях организма и лишь вторично получает отражение в генеративных частях организма.

Во-вторых, необходимы точные сведения о генетической конституции экспериментальных организмов, вследствие чего организмы, взятые непосредственно из природы, для доказательства непригодны. В-третьих, в опытах должна быть показана однозначная причинная связь между изменением и вызвавшим его соматическим фактором. В-четвертых, необходимо исключить возможность так называемой ложной наследственности, которая вызвана прямым химическим воздействием на генеративные структуры, а не появлением новых наследственных признаков (Там же, с. 174–175).