Читать онлайн «Эволюционизм. Том первый: История природы и общая теория эволюции». Страница 545

«Согласно синтетической теории, – пишет он, – направленность эволюции исходит не от организма, а от взаимодействия организма со средой. Если отбор, обусловленный факторами среды, продолжает действовать в определённом направлении в течение долгого времени, то такой отбор можно назвать ортоселекцией и он приведёт к возникновению некоего направления эволюции» (Там же, с.263).

Однако и теории ортоселекции можно предъявить почти те же нарекания и упрёки, что и теории ортогенеза (а кстати, и номогенеза Л.Берга). Отбор здесь тоже выступает в качестве всемогущей силы, которая всё объясняет, но сама остаётся необъяснённой. Согласно СТЭ, отбору подвергаются в конечном счёте совершенно случайные изменения генотипов, обусловленные мутациями и рекомбинациями генетических структур и совершенно независимые от соматических структур организмов и приобретаемых ими в жизненном процессе признаков. Почему же отбор сохраняет направление столь длительное время?

В рамках теории ортоселекции В.Грант пытается дать ответ на этот вопрос, прибегая к указанию на постоянное селективное действие среды на полиморфизм предковых популяций (Там же, с.264). Но факты, приведённые в обоснование этого положения, как и вся совокупность фактов, наблюдаемых биологами-натуралистами, свидетельствует о недостаточности такого объяснения.

Объяснение направленности эволюции действием среды, пусть и селективным – это уже не дарвинизм, а жоффруизм, то есть переход на позиции ранней эволюционистской концепции Этьена Жоффруа де Сент-Илера, которая была прогрессивной для своего времени, но потерпела поражение в столкновении с креационизмом Ж.Кювье, а для нашего времени неприемлема вследствие её механицизма.

Факты показывают, что между организмами и средой действует фактор, который опосредует давление среды и определяет действенность проявлений активности организмов. Этот фактор – биологическая работа. Разумеется, этот фактор может направлять эволюцию не вместо отбора, а только совместно с ним, в их противоречивом единстве. Биологическая работа минимизирует и тормозит негативное действие отбора как избирательной смертности и на основе генетически заданных предпосылок вырабатывает селективные преимущества в виде полезных модификаций, которые оцениваются отбором, служат ему ориентиром при направлении дифференциального выживания.

Процесс биологической работы организмов, который в противоречивом единстве с многообразными формами отбора задаёт направление эволюции, мы называем лаборагенезом (от лат. labora – работа, труд). Лаборагенез, а не некая таинственная сила является источником моментов ортогенетической (или номогенетической) канализации развития, придавая этим моментам некоторую динамическую закономерность на основе чисто статистических, случайностных колебаний наследственного материала.

Лаборагенез придаёт относительную устойчивость и направлению всех форм естественной селекции при всех их колебаниях, отклонениях и поворотах в разные стороны. Без направленного лаборагенеза селекция никак не может стать тем, что Грант называет ортоселекцией, т. е. неспособна приводить в единство многообразные и по-разному действующие формы отбора, длительно поддерживать и сохранять в общем и целом однажды заданный вектор.

«Тайна» могущества и творческих возможностей отбора при всех случайностях неопределённой наследственной изменчивости раскрывается на тех же основаниях, что и «тайна» якобы в ортогенетической предрасположенности организмов определённых видов к определённому типу развития: организмы сами своей биологической работой выбирают пути своего развития и обеспечивают конкурентные преимущества, которые служат веками для действия отбора в массовых эволюционных процессах.

26.1. Ламаркодарвинизм в XX веке

На протяжении всего XX века систематической альтернативой геноцентризму и мутационизму во всех их многообразных формах, как неодарвинистских, так и антидарвинистских, был ламаркодарвинизм. Основной целью самых различных теоретических построений ламаркодарвинизма было создание представлений о механизме унаследования приобретённых признаков и решение тем самым проблемы проницаемости барьера Вейсмана, которую их оппоненты заведомо отвергали как раз и навсегда оставленную наукой псевдопроблему.

Ламаркодарвинисты принимали и использовали ядро учения Дарвина – теорию отбора и стремились примирить дарвинизм с некоторыми рациональными зёрнами учения Ламарка. Их оппоненты, неодарвинисты, наоборот, видели заслугу Ламарка лишь в создании первоначального, совершенно неверного и ошибочного варианта теории эволюции, полностью опровергнутого с созданием теории Дарвина.

Неодарвинистам, однако, приходилось при этом игнорировать или объявлять устаревшими и ошибочными утверждения самого Дарвина, который по мере развития своего учения всё более последовательно дополнял его принятием механизмов употребления – неупотребления органов и опосредованного унаследования приобретённых адаптивных особенностей на основе отбора наиболее приспособленных особей, обладающих адаптивными преимуществами в виде перспективных для борьбы за существование признаков.

Причем Дарвин пошёл даже дальше Ламарка в своём «ламаркизме», создав теорию пангенеза – первую в истории биологии попытку не только постулировать, как это сделал Ламарк, наследование приобретённых признаков, но и предложить конкретный механизм такого наследования. Ламаркодарвинистические постулаты отстаивали, как известно, представители классического дарвинизма – естествоиспытатель Э.Геккель, философ-эволюционист Г.Спенсер и другие эволюционисты XIX века.

При рассмотрении истории ламаркодарвинизма XX века мы будем опираться на информацию, содержащуюся в книге В.Назарова (Назаров В.И. Эволюция не по Дарвину: Смена эволюционной модели – М.: Изд-во ЛКИ, 2007 – 520с., с. 170–180). Весьма характерно, что В, Назаров сочувственно воспринимает как ламаркодарвинистские, так и сальтационистские теории, хотя эти группы теорий абсолютно несовместимы друг с другом и их объединяет только то, что они противопоставлены ортодоксальному неодарвинизму.

Поиски ламаркодарвинистов в значительной мере отражали реакцию представителей натуралистической биологии на достижения генетики XX века, которые были результатом изучения жизни в лабораториях. Биологи-натуралисты, посвятившие свою жизнь изучению живой жизни конкретных организмов не могли смириться с тем, что такую жизнь и её эволюцию можно сводить к описанию экспериментов, проводимых в пробирках.

Но и отрицать достижения генетики в раскрытии сложнейших механизмов наследственности они не могли. Они ведь были крупными учеными своего времени и не могли не учитывать крупнейших достижений современной им науки, которые позволяли преодолеть полнейшее незнание законов наследственности в XIX веке и использовать полученные знания для продвижения вперёд теории эволюции.

Поэтому практически все ламаркодарвинисты сосредоточились на решении одной чрезвычайно важной проблемы. Это была проблема поиска механизмов наследственности, который позволял бы обеспечить не прямое наследование приобретённых признаков, исключённое барьером Вейсмана, а сложный и многоуровневый процесс усвоения генетическими структурами признаков, обретённых организмами в их жизненном процессе.

При решении этой проблемы ламаркодарвинисты и опирались на достижения современной им генетики, и приходили с ними в серьёзное противоречие, поскольку пытались дополнить выводы генетиков теоретическими положениями, которые из этих выводов напрямую отнюдь не следовали. Это привело к третированию со стороны генетиков и генетических эволюционистов своих оппонентов из числа ламаркодарвинистов.

Находясь на магистральном пути развития науки XX века, генетики отбрасывали на его обочину представителей ламаркодарвинизма, объявляли ламаркизм противником дарвинизма и вслед за А.Вейсманом отстаивали абсолютную невозможность проницаемости барьера между всем организмом и находящимися внутри него, несущими генетическую информацию зародышевыми клетками. Научный поиск ламаркодарвинистов и неодарвинистов проходил в условиях неравной конкуренции.

«Надо иметь в виду, – отмечает В.Назаров, что в защите наследования приобретённых признаков неоламаркисты по сравнению с генетиками находились в менее выгодном положении: в случае, если в эксперименте наследование приобретённых признаков не подтвердится, у них не останется шансов для его защиты. Генетикам подобная ситуация не угрожает: при положительном исходе проверки они всегда найдут способ его объяснить» (Там же, с. 172).

Кроме того, эксперименты на дрозофилах и прочих животных с коротким сроком жизни и быстрой сменой поколений давали возможность относительно легко и с минимальными затратами отследить наследственные изменения, возникавшие главным образом в результате мутаций и рекомбинаций генетических структур. Наследование приобретённых признаков в этих экспериментах совершенно не проявлялось, да и приобретения каких-либо особенных полезных признаков в этих условиях не происходило.