Читать онлайн «Эволюционизм. Том первый: История природы и общая теория эволюции». Страница 436

Наоборот, хорономические причины отражают географические условия обитания организмов, особенности ландшафта, энергетических характеристик среды и т. д. Эта часть учения Льва Берга была использована его тёзкой Львом Гумилёвым для построения его теории эволюции этносов.

В целом теория номогенеза Берга была весьма близка теории ортогенеза Эймера и концепции Негели, т. е. во многом повторяла классический неоламаркизм XIX века.

Видообразование, по Бергу, всегда имеет массовый характер, охватывая большое множество организмов, предрасположенных к трансформации. Поэтому он категорически отрицает эволюционное значение мутаций, которые изменяют лишь строение и признаки отдельных, единичных организмов. Свои выводы Берг подкреплял громадным фактическим материалом, хотя трактовки этого материала были совсем не безупречны.

Книга Берга подверглась резкой критике как со стороны генетиков, так и со стороны дарвинистов. В дальнейшем судьба Берга оказалась гораздо более удачной, чем судьба критиковавших его генетиков в СССР, подвергшихся политическому разгрому в конце 30-х годов и окончательно разогнанных и репрессированных после печально известной сессии ВАСХНИЛ 1948 г.

Благодаря терпимому отношению лысенковцев, организовавших разгром советской генетики, Берг стал академиком и мог вполне успешно пропагандировать свои антидарвинистские и антигенетические взгляды, не будучи обвинённым в идеализме и метафизике и не попав под каток сталинских репрессий.

Лысенковцы недаром щадили Берга, как и автора теории происхождения жизни Опарина, который также был коллаборантом по отношению к лесынковской псевдонауке. Лысенковцы под флагом развития «творческого дарвинизма» преподносили наиболее дикий, безграмотный и несостоятельный вариант неоламаркизма, который соответствовал обыденному рассудку малообразованных создателей «мичуринской» биологии и был, по существу, извращением также и ламарковской теории, из которой они заимствовали тезис о наследовании приобретенных признаков.

Как у Берга, так и у лысенковцев были полностью отброшены рациональные зёрна учения Ламарка об эволюционной роли употребления и тренировки органов, за которыми угадывалось понимание эволюционного значения биологической работы. Берг заменил эволюционную работу почти мистическими внутренними закономерностями, лысенковцы же заменили её тотальным насилием над организмами в духе сталинской эпохи. Вейсмановской вере во всемогущество подбора они противопоставили веру во всемогущество насилия, способного «воспитать» любой вид организмов для осуществления целей колхозного строя, решений партии и советского правительства. Эксперименты лысенковцев были так же нелепы, как опыты Вейсмана по отрезанию хвостов. Они имели между собой то общее, что пытались насильственно навязать поколениям организмов то, что они вырабатывают путём длительной и поддерживаемой отбором биологической работы. Громя «вейсманистов – морганистов», лысенковцы подвергали невежественному отрицанию и достижения дарвинизма, и достижения генетики.

Что касается дарвинизма, то он в период своего тяжкого кризиса также продолжал развиваться, хотя это развитие приняло довольно упрощённые формы, в некоторых отношениях напоминавшие упрощённость мутационной теории де Фриза и его последователей.

Уже работы дарвиновского кузена Гальтона, настолько отчаянного дарвиниста, что он распространил отношения животных на человеческое общество, показали эффективность применения статистических методов в биологии. Будучи создателем биометрики, т. е. системы измерения и составления количественных показателей строения различных организмов, Гальтон первым применил статистику к выявлению объективных свойств живых организмов. Это соответствовало общей тенденции развития науки по мере приближения к рубежу веков, поскольку мода на математические методы как критерий объективности исследований и ухода от чисто описательных методов натуралистов распространялась в науке со скоростью распространения моды в сфере определения стандартов одежды и обуви. Вскоре многие учёные смогут мыслить только при помощи расчётов и на языке математических символов, и если люди науки не опираются на пирамиды формул и горы вычислений, их труды вообще почти перестанут в науке пользоваться доверием и приниматься в расчёт. Так завершается в науке эпоха классических натуралистов, строивших свои обобщения на основе наблюдений в рамках естественного способа восприятия и начинается эпоха сложнейших экспериментов, итоги которых могут быть раскрыты и отслежены только на основе анализа количественных показателей и изложены на языке уравнений.

Эта чрезвычайно важная тенденция к дальнейшей математизации естествознания, позволившая преодолеть ограниченность механистического мировосприятия и связанного с ним математического аппарата, открыла перед наукой возможность проникать в скрытые от непосредственного наблюдения и принципиально ненаблюдаемые объекты и процессы Космоса неживой и живой материи. Но эта же тенденция отучила многих учёных от стремления по-новому понимать то, что они вычисляют и рассчитывают, побудила их подменять живую эволюцию результатами оперирования математическими абстракциями. Впрочем, для учёного педантизма всегда свойственно неумение за абстракциями видеть суть, за сухостью теорий зелёное дерево жизни.

Уже в начале XX века генетики значительно обогнали Гальтона и других дарвинистов в использовании статистических методов, что было обусловлено спецификой объектов их исследований внутриклеточных структур, скрытых от непосредственного наблюдения при помощи даже самых совершенных оптических микроскопов. Переоткрытие законов Менделя превращало статистические методы в некое подобие теоретического микроскопа, позволяющего косвенным образом проникать в невидимые глазами движения в структурах внутри хромосом.

Мендель показал, что элементы наследственности не смешиваются друг с другом в общем «котле», что они не оказывают никакого влияния друг на друга и их свойства не изменяются в череде сменяющих друг друга поколений. Дискретное наследование признаков влекло за собой понимание того, что постепенное накопление рецессивных изменений в структурах наследственности вполне могло обеспечить в духе Дарвина любой уровень морфологических изменений видов, в том числе и трансформацию одних видов в другие. Однако мутационная теория, основанная на множестве разнообразных экспериментов, так ясно показывала мгновенное изменение организмов, очень похожее на видообразовательный процесс, что генетика предстала перед научным миром не как подтверждение дарвинизма, а показалась его опровержением.

Распространение менделизма в теории наследственности вызвало невероятный бум в применении статистических методов исследования. Причём началось это даже раньше, чем вероятностно-статистические методы сделались главенствующими в исследовании микромира в физике. Ведь в соответствии с отслеженными Менделем закономерностями проявление наследственных признаков в каждом последующем поколении соответствует случайному распределению.

Мендель отслеживал у гороха семь пар признаков, один из которых в следующем поколении становился доминантным, а другой – рецессивным, т. е. не проявлялся в данном поколении, но мог проявиться в любом последующем. Комбинации, которые при этом возникали по принципу «чёт – нечет, выпадали с определённой вероятностью. Эта вероятность, как и при бросании монет или костей, становилась всё более устойчивой по мере увеличения числа случаев, поскольку снижалась вероятность отклонений от общей закономерности. Применение вероятностно-статистических методов, как и позднее в прогнозирование поведения элементарных частиц, давало результаты, близкие к реальным и пригодные для практического использования.

Оттеснённые ранними генетиками на периферию развития биологического знания, дарвинисты сконцентрировали свои усилия на том, чтобы отстоять ядро дарвиновского учения – представление о естественном отборе как главном факторе эволюции. Теперь уже недостаточно было, как в «золотой век» дарвинизма, основывать теоретические положения на множестве наблюдений, нужно было экспериментально выявить действие отбора на результаты наследственной изменчивости.

Первым начал проводить такую работу британский исследователь-дарвинист Уолтер Уэлдон ещё в 1898 г. Он провёл знаменитую серию опытов с крабами, обитающими в Плимутской бухте. Экспериментам предшествовали тщательные наблюдения, в ходе которых Уэлдон заметил, что после постройки дамбы в связи с загрязнением воды изменяются размеры головогруди у крабов.

Уэлдон с женой отловили тысячи крабов и, поместив их в специальные бассейны, стали проверять влияние загрязнений на размеры головогруди потомства. Достоверность экспериментов, подтверждающих влияние отбора на наследственную изменчивость, была подтверждена статистическими методами. Бассейны с крабами издавали ужасные запахи, что делало экспериментальную лабораторию Уэлдона неким подобием «мушиной комнаты» Моргана. Зато опыты Уэлдона стали классическими, и на них до сих пор ссылаются неодарвинисты для подтверждения правоты синтетической теории эволюции, созданной значительно позднее.