Читать онлайн «Эволюционизм. Том первый: История природы и общая теория эволюции». Страница 238

В последней трети XX века были предприняты огромные усилия исследователей для расшифровки условных сигналов звуковых коммуникаций различных видов животных. Трудности, вставшие перед исследователями, оказались ещё большими, чем те, что встали перед Шамполионом при расшифровке египетских иероглифов: ведь если бы не язык коптов, содержавший аналоги понятий, обозначаемых иероглифами, значение иероглифов никогда не удалось бы узнать. Отсутствие языка-посредника для общения с животными или переводов их языка на человеческий создаёт колоссальные трудности для изучения способов коммуникации животных. Однако современные методы исследования позволяют выявлять фиксированные звукосочетания в сопоставлении с зафиксированными в экспериментах ситуациями (появление пищи, хищников и т. д.) для составления «словарей» животных. К сожалению, это удаётся лишь применительно к весьма незначительному количеству «слов», т. е. условных сигналов, неоднократно сопровождающих определенные ситуации. Конечно, это не настоящие слова. Но ведь и предки человека когда-то изъяснялись такими «словами». Поэтому так важно тратить большие средства и огромную энергию на расшифровку этих «словарей». На основе такого изучения мы познаём не только поведение животных, но и эволюцию человека.

В сказках многих народов (например, в немецких сказках братьев Гримм) главный герой волшебным образом получает способность понимать язык животных. И, подслушивая разговоры животных, он узнаёт тайны сильных мира сего, поскольку животные проникают и во дворцы королей, и в крепости военачальников, и в сокровищницы богачей. И сказочники поистине правы! Знание «языков» животных позволяет нам проникнуть в тайны людей – в сущность и эволюцию человека. Это ведь и есть самая сокровенная тайна, которую мы выведываем у природы.

Основной метод идентификации «словарного запаса» животных заключается в создании звукозаписей огромного количества издаваемых ими звуков и звукосочетаний с сопоставлением их с видеозаписями реакций на ситуации, которые эти звуки выражают. Некоторые учёные называют выявленные таким образом повторяющиеся звуковые реакции на появление повторяющихся раздражителей категориальными сигналами.

Так, немецкий исследователь Марлер, изучая различные виды певчих воробьиных птиц, сумел выявить стойкие сигналы, выражающие появление хищников. Одни сигналы издавались при нападении хищников с воздуха, другие – при приближении наземных хищников. Продолжая свои исследования в 1980-е – 1990-е годы уже на домашних курах, Марлер идентифицировал звуковые реакции на появление наземных и воздушных хищников, а также сигнал «кушать подано!», который издают петухи, созывая кур на угощение.

Американский исследователь Дж. Теберге с группой экспериментаторов в конце 60-х годов доказал существование постоянных акустических сигналов у волков. В частности, волк, отбившийся от стаи, сообщает о себе соответствующим набором звуков, который можно идентифицировать только с помощью приборов вследствие физиологических различий органов слуха волка и человека, способности волчьего уха различать тончайшие оттенки звуков, недоступные для человека. Совершенно иную, чем человек, систему звуковой коммуникации имеют водные животные – рыбы, киты, и дельфины.

Обезьяны и в сфере звуковой коммуникации значительно превосходят других млекопитающих и птиц. Значительный интерес учёных к составлению «словарей» акустических сигналов обезьян был простимулирован успешным исследованием Т. Струзейкера, который в 1967 г. сумел идентифицировать 25 устойчивых «сообщений», передаваемых зелеными мартышками-верветками, живущими в восточной Африке. Как и у птиц, наиболее устойчивыми в звуковом отношении сообщениями у этих мартышек являются сигналы тревоги. У них очень много различных врагов на деревьях, на земле и в воздухе. Соответственно различные устойчивые звукосочетания издавались при появлении леопардов, змей и орлов. Исследовательская группа Струзейкера демонстрировала эти звукозаписи мартышкам и вызывала соответствующие реакции: верветки немедленно прятались в густой листве, использую свою «камуфляжную» окраску.

Многочисленные последующие исследования приматологов, проведенные на различных видах обезьян, показали способность даже низших обезьян к способам коммуникации, включающим устойчивые обозначения различных событий при помощи фиксированных акустических сигналов. Были составлены подробные «глоссарии» таких сигналов, включающие не только звукозаписи сигналов, но и видеозаписи сопровождающих их элементов. Таким образом было доказано существование биологически отработанных праязыков, явившихся биологическими предпосылками формирования языка человека по мере отделения его от обезьяноподобных предков.

Сигналы исследовались не только по повторяемости звукосочетаний, но и по эмоциональной окрашенности, тембру голоса, силе звука, индивидуальным особенностям «говорящих». Были выделены сигналы, соответствующие человеческим: «Привет!», «Осторожно!», «Я тебе покажу!», «Я боюсь!», «Идите сюда!», «Только тронь!», «Мне больно!», «Ты мне нравишься!», «Я хочу тебя!», «Давай приведем в порядок твою шёрстку!», «Давай поиграем!», «Перестаньте ссориться!», «Вы где?», «Милое дитя!» и т. д.

В 1993 г. российские исследователи М. Дерягина и С. Васильев опубликовали статью «Формы общения у приматов и происхождение языка человека» (В сб.: Язык в океане языков – Новосибирск: Сибирский хронограф, 1993, с. 60–85), в которой проанализировали данные о «речевом» поведении восьми видов обезьян и соотношении между звуковыми и жестово-мимическими средствами передачи сообщений. По сведениям авторов статьи, звуковые сигналы в распознавании сообщений занимают довольно скромное место. Исследователи насчитали у разных видов обезьян от четырёх до девяти чётко распознаваемых сигналов. Зато жестовых сигналов у четырёх видов макак насчитывается от 10 до 25, мимических от 20 до 24, у гиббонов мимических – 36, у шимпанзе жестовых 51, мимических – 82. отсюда видно, что именно богатство жестово-мимического «языка» создаёт у шимпанзе предрасположенность к усвоению и использованию жестово-мимических языков-посредников для глухонемых, которым их обучают люди.

Использование таких языков, сконструированных для общения глухонемых людей, в общении с человекообразными обезьянами открыло новые горизонты для изучения коммуникативных способностей и биоинтеллекта животных. С начала XX века был предпринят целый ряд попыток научить обезьян человеческому звуковому языку. С 1909 г. английский этнограф Уильям Фурнесс обучал двух орангутангов и двух шимпанзе элементам английского языка. Ценой неимоверных усилий ему удалось научить самку орангутанга произносить слово «папа». На обращённый к ней вопрос «Где папа?» она показывала на Фурнесса или похлопывала его по плечу. Затем он затратил годы на то, чтобы научить её слову «чашка» (по-английски – кап). Ему это удалось, но вскоре эта самая способная ученица заболела пневмонией и погибла. Даже в предсмертном бреду, страдая от жажды, бедняга произносила слово «чашка». Дальнейшие попытки обучить слову «чашка» шимпанзе в течение пяти лет оказались напрасными, и Фурнесс заключил, что шимпанзе слишком возбудимы, нетерпеливы и не склонны к выполнению приказов, а потому непригодны к обучению человеческой речи.

В 1969 г. американский лингвист Ф. Либерман, исследуя особенности речевого аппарата обезьян, в том числе орангутангов и шимпанзе, показал, что строение их гортани и её положение в верхней части голосового пути препятствует самой возможности изменений с помощью движений языка конфигурации глотки. Именно это обстоятельство делает невозможной тонкую артикуляцию как морфофизиологическую основу членораздельной речи. И хотя можно выдрессировать обезьян, чтобы они подражали некоторым словам человеческой речи, но они, несмотря на обилие издаваемых ими собственных звукосочетаний, так и останутся немыми с точки зрения способности к освоению человеческого языка. Это обстоятельство и естественная способность обезьян к жестово-мимической коммуникации повлияли на решение предпринять экспериментальное исследование биоинтеллекта обезьян и их способности к усвоению человеческой речи при помощи обучения их языкам глухонемых.

Шанс на успех такого предприятия давали ещё два обстоятельства. Во-первых, обучаемые языку глухонемых обезьяны, хотя и не были людьми и были «немыми» в человеческом смысле этого слова, но не были глухими и не были немыми в обезьяньем смысле этого слова, то есть могли издавать звуки по-обезьяньи и слышать звуки, исходящие от людей. Мозг обезьян устроен так, что они не могут поставить издаваемые ими звуки под произвольный контроль, поскольку эти звуки неотрывны от переживаемых ими в данный момент эмоций, что является уже не морфофизиологическим, а психическим препятствием для усвоения звукового человеческого языка. То же можно сказать и об усвоении жестового языка. Но язык жестов больше соответствует устройству обезьяньего мозга в силу наглядности изображаемых знаков.