Читать онлайн «Мозг отправьте по адресу...». Страница 46

Однако основной массив сведений был получен Г.И. Поляковым и, возможно, его коллегами не из книг и рукописей, а из устного источника, из бесед. Имеющиеся в нашем распоряжении записи бесед помечены концом 1935 – первой третью 1936-го, значит, изучение личности писателя началось почти через два года после поступления его мозга в Институт.

Основным информантом была вдова писателя Клавдия Николаевна Бугаева (урожденная Алексеева, в первом браке – Васильева; 1886–1970). Их брак был официально зарегистрирован только в 1931 году, но задолго до того, уже с 1923 года, она являлась самым близким Белому человеком. Только ей, сначала подруге-единомышленнице и спутнице жизни, потом супруге, могли быть известны указанные в исследовании детали бытового поведения, психические и физиологические особенности Белого-писателя и Белого-человека.

Об одной беседе с К.Н. Бугаевой как раз и упоминается в цитированном нами ранее письме М.Н. Жемчужниковой к Д.Е. Максимову («приходили сотрудники к Клавдии Николаевне и очень допрашивали – не был ли Борис Николаевич левшой»). Судя по объему полученной от К.Н. Бугаевой информации, подобных бесед было множество, но в материалах, имеющихся в нашем распоряжении, сохранились лишь касающиеся родственников писателя и, по-видимому, наименее интересные. Ряд фигурирующих в «деле» эпизодов был впоследствии вставлен К.Н. Бугаевой в книгу ее воспоминаний о муже (см.: Бугаева К.Н. Воспоминания о Белом /Edited, Annotated and with Introduction by J.E. Malmstad. Berkley. 1981). Но большая часть рассказанного ею в мемуары не вошла и сохранилась лишь в записях профессора Г.И. Полякова. В основном корпусе текста К.Н. Бугаева фигурирует под кодовым обозначением "А". Расшифровка литеры дается в прилагающихся к «делу» беседах с К.Н. Бугаевой.

Фигурирующий в «деле» информант "Б", к показаниям которого Г.И. Поляков обращается тоже весьма активно, не назван, и отдельная запись «беседы» с ним, к сожалению, отсутствует. Однако указывается, что это близкий и давний, со студенческих времен, друг Андрея Белого. Б. рассказывает, например, о Бугаеве-первокурснике, оказывается посвящен в перипетии его личной жизни и одновременно обнаруживает знакомство с материалами архива, оставшегося после смерти писателя. Думается, этих данных достаточно для вывода о том, что под литерой "Б" скрыт Алексей Сергеевич Петровский (1881–1958). Вместе с Андреем Белым А.С. Петровский учился на естественном факультете Московского университета, входил в кружок аргонавтов, вместе с Белым увлекся идеями Р. Штейнера, стал активным антропософом, работал в швейцарском местечке Дорнах над возведением величественного здания антропософского храма Гётеанума, а после вернулся в Россию. Только с А.С. Петровским Белого связывала тесная тридцатилетняя дружба. И наконец, из студенческих товарищей только Петровский занимался разбором архива писателя: вместе с К.Н. Бугаевой он готовил к изданию раздел об Андрее Белом в посвященном символистам томе «Литературного наследства».[343] Рассказанное А.С. Петровским представляет тем большую ценность, что воспоминаний он не оставил.

Помимо К.Н. Бугаевой и А.С. Петровского были опрошены Г.И.Чулков и Г.А. Санников: краткие записи «бесед» с ними имеются в «деле».

С писателем-символистом Георгием Ивановичем Чулковым (1879–1939) Белого связывали отношения длительные и сложные. Проповедуемая Чулковым и популярная в середине 1910-х годов у петербуржцев теория «мистического анархизма»[344] воспринималась москвичом Белым как измена заветам символизма и как профанация высоких идей. Чулков стал объектом яростных, порой оскорбительных нападок Белого, выступившего в 1907 году в журнале «Весы» с обличительными статьями, а после вспоминавшего: «… в эти годы ему я приписывал множество злодеяний; от этого приписания поздней хватался за голову…»[345] Идеологическая непримиримость тех лет подогревалась причинами сугубо личными – ревностью к Л.Д. Блок. Однако к концу жизни прежняя неприязнь угасла, как угасла и страсть к Любови Дмитриевне; утратила актуальность и разделившая их некогда полемика о «мистическом анархизме». В мировидении пожилых символистов обнаружилось больше общего, чем отличного. Обоим в советское время приходилось несладко. В середине 1920-х они сблизились, на квартире у Г.И. Чулкова стали устраиваться чтения и обсуждения произведений Белого. В своих поздних мемуарах Белый отдал дань уважения Г.И. Чулкову, «врагу» юности и другу последнего десятилетия жизни: «…Георгий Иваныч – уже седогривый, уравновесившийся, почтенный, умный, талантливый литературовед, труды которого чту; и этот Георгий Иваныч простил мне мои окаянства».[346]

Иной характер носили отношения с поэтом и журнальным деятелем Григорием Александровичем Санниковым (1899–1969). Если Г.И. Чулков воспринимал Белого как равного, то Г.А. Санников – как «единственного литературного учителя», как «великого друга».[347] Андрей Белый сблизился с ним только в конце 1920-х и нашел в молодом писателе преданного помощника и товарища. Г.А. Санников старался устраивать издательские дела Белого, хлопотал о выделении квартиры, доставал путевки… Естественно, Белый был ему благодарен.

Как уже говорилось, имя Г.А. Санникова вместе с именами Б.Л. Пастернака и Б.А. Пильняка стоит под знаменитым, единственным апологетическим некрологом, где Белый назван «замечательнейшим писателем нашего века», «гением». Именем Санникова вместе с именами Пастернака и Пильняка подписано и заявление о передаче мозга Белого в коллекцию Пантеона («Приехали в клинику, в анатомичку, оставили заявление о передаче мозга в Ин[сти]тут мозга. <…> Вечером засели за некролог»[348]). Правда, пока до сих пор неизвестно, на чье имя писали Санников, Пастернак и Пильняк заявление о передаче мозга и кто уполномочил их это заявление написать.

Публикуемые материалы создают портрет Андрея Белого, освобожденный от того идеологического яда, которым по большей части были отравлены критические и литературоведческие работы 1930-х годов. Однако следует отметить и то, что, при всей разносторонности, объемности, масштабности собранных о Белом сведений, авторами очерка оказалась совершенно проигнорирована одна важная сторона его биографии и творчества – антропософская. Напомним, что Андрей Белый с 1912 года и до самого конца жизни был участником антропософского движения. Вряд ли это «упущение» объяснимо только идеологической индифферентностью сотрудников Института мозга. В принципе, имеющиеся в их распоряжении тексты давали достаточно оснований, чтобы говорить о Белом-антропософе. Но антропософское общество в 1923 году было закрыто, в 1931 году за контрреволюционную антропософскую деятельность арестовали практически все окружение Белого – в том числе и информанта А, и информанта Б: К.Н. Бугаева быстро освободилась из застенков ОГПУ, но только благодаря вмешательству Белого, а давний друг, А.С. Петровский, лишь осенью 1933 года вернулся в Москву после трехлетнего заключения в концлагере (на строительстве Беломорканала). В 1935 году происходил новый, повторный процесс над антропософами… Естественно, что «беседы» на антропософские темы могли не поддержать ни информант А., ни информант Б. Да и Институт мозга, по-видимому, не хотел извлекать на свет эти тайны.

Мы позволили себе произвести небольшую стилистическую правку текста и сокращения. Не вошли в публикацию «беседы» с К.Н. Бугаевой, посвященные наследственности Белого, так как большая часть сообщенных вдовой писателя сведений вошла в раздел о наследственности.

М.С.

Борис Николаевич Бугаев – Андрей Белый – родился 14 октября 1880 г. в Москве, в доме Рахманова, на углу Арбата и Денежного переулка.[349] Материальные условия в течение детских лет благоприятные. Точно установить, когда начал ходить и говорить, не удается. Есть указания на то, что говорить начал около года.

Из событий раннего детства необходимо указать на перенесенные в возрасте трех лет корь и тут же после нее скарлатину. Это обстоятельство имеет особое значение потому, что наиболее ранние воспоминания Б.Н. связаны именно с этими, перенесенными им в раннем детстве заболеваниями. Он пространно описывает свои переживания, связанные с состоянием бреда, и придает им исключительно большое значение в смысле влияния их на дальнейшее формирование его психики.

Приведем несколько цитат из его книги «На рубеже…»:

Скарлатинный бред – моя генеалогия; еще я не верю в мирность и безопасность поданной яви, которой изнанка – только что пережитый бред; я удивляюсь силе воспоминаний о пережитых бредах в эти шестьдесят дней; она сложила морщину, которую жизнь не изгладила; выгравировался особый штришок восприятия, которого я не встречал у очень многих детей, начинающих воспоминания с нормальной яви, а не с болезни; особенность моей психики в усилиях разобраться между этой, мирной картиной детской и тем мороком еще недавно пережитого.[350]