Читать онлайн «Великие империи Древней Руси». Страница 67

Впоследствии на гуннов понавешали очень много «собак». Римские, греческие, германские авторы постарались изобразить их в самых черных красках. Писали о них, как о полнейших дикарях, одевающихся в «шкуры крыс», евших сырое мясо. И у европейских писателей XIX в. даже царь гуннов, грязный и отроду не мытый, босой, жрет какую-то падаль. Археологи без раздумий приписали гуннам результаты походов Германариха — страшный разгром всех археологических культур от Причерноморья до Прибалтики в IV в. Несмотря на то, что следы этого разгрома не сопровождаются ни находками гуннского оружия, ни их погребениями. Да степнякам и нечего было делать в лесах и болотах. Так же легко опровергается и прочая клевета. «Шкуры крыс» на поверку оказываются мехом сурков, куниц и других пушных зверей. «Сырое мясо» — обычным соленым салом. Да и облик гуннов на самом деле был отнюдь не «дикарским» — в источниках тех времен сообщается, что в конце IV — начале V в. у римлян пошла мода на гуннские наряды: кафтаны, широкие шаровары и мягкие сапоги. И на гуннские прически — с зачесыванием волос назад и завязыванием их «хвостиком».

Новая империя раскинулась от Урала до нынешней Венгрии. Причем принципы ее построения заметно отличались от империи готской. Да, гунны были страшны для врагов. Но внутри своего государства они установили порядки, весьма неплохие для своей эпохи. Они умели уважать обычаи других племен, проявляли полнейшую веротерпимость. Даже побежденным народам полностью сохраняли самоуправление. Те же самые античные авторы, которые так хают гуннов, отмечают у них отсутствие какой бы то ни было национальной дискриминации, «справедливость царей», честность и «неподкупность судей», «легкие» налоги.

И доходило до того, что многие римские граждане бежали к ним, предпочитая справедливость у «варваров» тем беззакониям, которые творились у них на родине. И эти «невозвращенцы» тоже становились полноправными «гуннами». Даже служили в войске, быстро обучив «варваров» постройке осадных машин и другим западным военным хитростям.

Ну а об «отсталости» гуннов красноречиво свидетельствуют воспоминания Приска Панийского, ездившего с римским посольством в гуннскую столицу, располагавшуюся где-то в Нижнем Поднепровье. Он описывает большой и красивый деревянный город. Дворец, дома знати, украшенные искусной резьбой по дереву и окруженные резными заборами «не для безопасности, а для красоты». Рассказывает, как царя встречал хор из десятков нарядных девиц, певших хвалебные песни. О многолюдных веселых пирах с песнями, выступлениями поэтов, бардов, шутов. О роскошном убранстве, красивой посуде и оружии.

Кстати, Приск Панийский утверждал, будто язык большинства гуннов отличается от языка правящей верхушки. И приводил «гуннские» слова этого большинства — «мед», «квас», «страва» (поминки). А Иордан приводит «гуннское» название Днепра — Вар. Это древнеарийское слово «вода», видимо, из языка русов. То есть и славяне с русами, вошедшие в империю гуннов, стали в ней «гуннами». Отсюда понятно, почему в славянских преданиях, дошедших до IX в., Баламбер превратился в «своего» Болорева.

С переносом римской столицы в Константинополь и принятием христианства полного обновления Римского государства отнюдь не произошло. Императоры еще неоднократно меняли свою резиденцию, переносили ее то в Равенну, то в Милан. А дисциплина продолжала падать. Управлять огромными территориями становилось все труднее, и со времен Диоклетиана продолжалась практика назначения соправителей. Начинавших вести себя более или менее самостоятельно. Римские граждане по-прежнему чурались военной службы и утратили способность к ней. И уже вся армия состояла из «варварских» наемников и «федератов» — тех же «варваров», но нанятых целыми племенами, во главе с собственными вождями. Это стоило очень дорого, как и содержание огромного чиновничьего аппарата. И отдуваться приходилось гражданам, на которых сваливались все новые налоги.

Как они выколачивались в IV в., описывает Лактанций: «Это были картины ужаса, как при нападении врагов и уводе пленных… В города сгонялось все городское и сельское население; все площади были забиты толпами людей… Ввели пытки и побои, сыновей пытали перед отцами, вернейших рабов перед хозяевами, жен перед мужьями. Если же все это было безуспешно, пытали самого собственника, и если он не выдерживал боли, он записывал в собственность то, чего вообще не существовало. Ни возраст, ни немощи не находили снисхождения…»

Не менее суровыми мерами императоры пытались бороться за укрепление разложившейся державы. Так, по законам, принятым в 326 г., смертная казнь грозила почти за любые прегрешения, даже за супружескую неверность или связь свободной женщины с рабом. Причем обычная угроза смерти уже не действовала — римляне настолько привыкли к казням, что как бы адаптировались к ним. И ужесточались сами способы умерщвления. Скажем, за прелюбодеяние виновных выставляли у позорного столба, связав вместе, а потом сжигали. Впрочем, подобные законы действовали лишь в рамках кратковременных кампаний, пока император отслеживал, а потом спускались на тормозах. А в провинциях их и вовсе не исполняли, иначе подданных не осталось бы.

Крупные проблемы возникли и на религиозной почве. Триста лет христианство просуществовало в тайных общинах. В зависимости от проповедников, возникали разные его толкования. А когда оно стало государственной религией, противоречия выплеснулись наружу. Арианство считало Христа человеком, на которого снизошел Святой Дух. Монофизитство — только Богом, но не человеком. Несторианство не признавало святости Богородицы. Возникали и радикальные секты — монтанисты, донатисты, считавшие лучшим способом «спасения» добровольное мученичество, допускавшие самоистязания и взаимоистязания, а то и заставлявшие посторонних убивать себя. Эту разноголосицу мучительно преодолевали на Вселенских Соборах Церкви. И в 381 г. Феодосий Великий провел Константинопольский Собор, утвердивший Никейское православие — которое в то время исповедовало большинство жителей империи.

Но ереси сохранялись, гнездились по окраинам. А эллинистическим философам очень не нравилось, что в христианстве приоритет отдается вере, а не разуму, не остается места для их собственного умствования. И они создали теории гностицизма. Их тоже было множество — одни объявляли существующий мир иллюзией, другие — забавой Бога, вроде театра, третьи призывали поклоняться змею, соблазнившему Еву вкусить плод познания. Были и попытки реставрации язычества, пресеченные Феодосием, приравнявшим языческие богослужения к оскорблению императора. Однако столь мощный всплеск богословских споров задел и другие религии.

В Иране гностицизм соединился с зороастризмом, и возникло манихейство. Оно признавало дуализм добра и зла, но объявляло злом весь материальный мир, якобы сотворенный дьяволом. А следовательно, задача верующих состояла в разрушении этого мира, в том числе и своего тела, дабы высвободить частицы «божественного света», плененного материей. Общины состояли из «посвященных» — изнурявших себя аскетизмом и теоретизировавших, «верных» — эмиссаров, вербовавших новых сторонников, и «мирян». От коих требовалось безоговорочно выполнять предписания «посвященных» и саморазрушаться различными способами от групповых сексуальных оргий до наркотиков. В любом государстве манихеи становились оппозиционной, разрушительной силой, поэтому их преследовали и казнили везде, как в Персии, так и в Риме. Но страшная ересь также разделилась на ряд течений, почковала все новые секты.

Разделились и евреи. После разгона с родины их раввины придумали новый способ единения, создали «Талмуд» и фактически новую религию. Некоторые общины этих реформ не приняли. В частности, в Крыму — так возникли караимы. А вавилонские евреи объединили иудаизм с гностицизмом и манихейством. И родился каббализм, занявшийся иносказательными толкованиями Ветхого Завета и поисками некой «тайной мудрости» — которая часто бралась их темных языческих культов Востока.

Могущественной северной соседкой Рима стала гуннская империя. Но с ней сперва проблем не возникало. Баламбер вел себя миролюбиво, даже уступил Феодосию разгромленные города Боспора. Куда большую опасность для Рима представляли его внутренние болезни. Генералы, наместники, вельможи давно плюнули на благо государства, думали лишь о собственных выгодах. В 395 г. Феодосий скончался, поделив владения между сыновьями. Старшим императором стал Аркадий, в Константинополе, младшим Гонорий — в Равенне. Но оба были полными ничтожествами, реальная власть досталась временщикам. При Гонории делами заправлял талантливый полководец вандал Стилихон, при Аркадии — Руфин, дурак и склочник. Их соперничество немедленно поссорило братьев, и тогда-то Римская империя практически раскололась на Западную и Восточную, Византию. Хотя надо помнить, что термин «Византия» не совсем корректен. Сами ее жители никогда себя византийцами не назвшали, а только «ромеями» — римлянами. И константинопольские императоры считали себя законными наследниками всей империи, в том числе Западной. Поэтому в данной работе обозначения «Византия» и «византийцы» будут применяться лишь условно — в качестве общепринятых.