Читать онлайн «Число и культура». Страница 78

По мере возможности мы старались избегать в процессе изложения любого – "демократически-прогрессивного" или "пещерного, империалистического" – идеологического крена, интересуясь исключительно бесстрастными числами. Это непросто, поскольку, по справедливому напоминанию С.Золяна, используемый при политических описаниях язык обыкновенно основывается на прагматических, а не информационных или когнитивных факторах [132, c. 96]. Тем не менее, каждый из использованных нами терминов, несмотря на иногда напрашивающийся оценочный довесок (лучше сказать: коннотацию), следует понимать все-таки без него, так сказать, на уровне "незаинтересованности": ведь основная задача заключалась в построении как раз информационного и когнитивного здания.

Чтобы закруглить тему, осталось сделать лишь несколько замечаний. При анализе строения СНГ (см. раздел 1.4.2- ) одно из государств, объявившая о своем нейтралитете Молдова, осталось незадействованным в активных евразийских структурах, отчего было наделено статусом "остальных". Возможно, этого достаточно для настоящего дискурса, и реальное будущее данной страны сохранит соответствие упомянутому статусу. Но не обязательно.

Молдова длительное время разделяла историческую судьбу Румынии, говорит (частично за исключением Приднестровья) на одном с ней языке, в последний раз была отделена от нее, в пользу СССР, лишь в 1940 г., а в настоящие годы в ней усилились настроения – особенно у некоторых политиков – вновь воссоединиться. Главное препятствие этому – позиция русскоязычного Приднестровья(60) , небольшого по территории, но главного индустриального района страны, с ХVIII в. входившего в состав России. Кроме того, Румыния в ее нынешнем экономическом и политическом состоянии навряд ли годится на амплуа достаточно яркой приманки, т.е., помимо историко-культурных, другие мотивы к объединению по существу отсутствуют.

Ход дальнейших событий, очевидно, будет зависеть от сравнительных перспектив СНГ и ЕС. Если Румыния принимается в ЕС, устанавливает особо доверительные отношения со своими партнерами по ансамблю (Болгарией, Грецией, Кипром), весь регион демонстрирует качественное повышение своих экономических показателей, а СНГ продолжает оставаться в экономических и политических руинах, то исход понятен: никаких "остальных" на стыке СНГ и ЕС не останется, строгость общего строения лишь возрастет. Впрочем, необходимость настаивать именно на таком варианте отсутствует, тем более, что речь идет о периферийном по значению регионе – как для СНГ, так и ЕС, т.е. легкие вариации здесь вполне вероятны.

Перечисленные более сорока государств – это европейское "всё". Недавно казалось, что уже к 2000 г. ЕС объединит около тридцати государств [157], теперь речь не более, чем об отсрочке. "Максимально приблизить границы ЕС к географическим границам Европы", – формулирует задачу видный британский политик Крис Паттен [53]. При этом, согласно заявлению председателя Европарламента Хиль-Роблеса, "Евросоюз едва ли раздвинет свои границы дальше Румынии, Польши и стран Балтии" [261]. Общность ментальных стереотипов, заложенных в политическое строение ЕС и СНГ (и там, и там "многоэтажные" М = 4, построенные на национально-территориальной основе), создает дополнительные предпосылки взаимопонимания и конструктивного сотрудничества. На этой ноте и завершим изложение нашей точки зрения на логическую архитектуру "многоклеточных" СНГ и ЕС.

После того, как накоплено изрядное количество прецедентов рациональных структур в политической сфере, уместно вернуться к предпосылкам их появления. Несмотря на сказанное в Предисловии о рациональном бессознательном современных масс, несмотря на наличие специальной теоретической части (раздела 1.2), в конечном счете, возможно, остается неясным: каким образом такому абстрактному формально-логическому принципу как кватерниорность, удается столь последовательно управлять формообразованием реальных политических систем, состоящих из множества разных народов с оригинально-неповторимой судьбой? Ведь вряд ли речь шла о чем-то подобном кристаллической решетке твердого тела, в которой известно, чем обусловлена регулярность.(61) Едва ли мы встретились здесь и с чем-то аналогичным поэме, написанной четырехстрочными строфами.

В сознании даже доброжелательного читателя, готового в основном согласиться с проведенным эмпирическим анализом (сквозь складывающиеся региональные ансамбли действительно проступают ребра тетрад), может вспыхнуть конфликт между предъявленной эмпирической картиной, с одной стороны, и общепринятым теоретическим кредо, с другой: хрестоматийная ситуация "вижу, но не верю глазам".

Сомнения возникают как из-за конкретного "числового" характера обнаруженных закономерностей, вызывающих невольные ассоциации со спекуляциями нумерологов, так и, возможно, проникают в более глубокие методологические пласты: математические методы в обществоведении оправданны лишь на фрагментарном уровне либо представляют собой не более чем условное приближение, метафоры, тогда как основной тип научности здесь должен быть историческим, преимущественно гуманитарным, а не тем, что господствует в естественных науках, изучающих мертвую или, как минимум, не обладающую сознанием природу. С тем, что математика овладела экономикой, т.е. сферой материально-денежного обращения, еще можно смириться, но там, где властвуют воля, история и судьба, коллективные надежды и драмы, – коренная область духа, и значит, если здесь легитимна рациональность, то совершенно отличного типа. И тут на почве политологии мы попадаем в самую сердцевину связки проблем, бурно обсуждавшихся в первой четверти ХХ века в смежных науках: в философии и литературоведении.

Так, Г.Зиммель, видный представитель философии жизни, исследовал соотношение реальной человеческой действительности, с одной стороны, и нравственного закона, или долженствования, с другой. Прежде наиболее авторитетной считалась точка зрения Канта, согласно которой нравственный закон обладает трансцендентальным и, следовательно, безусловным, всеобщим характером (нравственный императив). Зиммель, опираясь на целостность такого феномена как жизнь, радикально переосмысливает механизм названного взаимодействия. Для начала выпишем несколько цитат из работы "Индивидуальный закон: К истолкованию принципа этики".

"Жизнь протекает как действительность и долженствование не жизнь и долженствование противостоят друг другу, но действительность и долженствование, оба, однако, на основе жизни" [131, c. 221]. "Всякое долженствование есть функция соответствующей целостной жизни индивидуальной личности" [там же, с. 226]. "Согласно принципу, что каждый поступок есть продукт целого человека, отдельное действие нравственно определяется здесь именно всем человеком в целом, – не действительным, а должным человеком, который, так же как и действительный, дан вместе с индивидуальной жизнью" [там же, с. 223]. "Только долженствование и действительность, – но оба в качестве форм жизни – образуют коррелятивную противоположность, а не долженствование и жизнь" [там же, с. 237].

Если в этих пропозициях вместо специальных этических понятий подставить комплементарные политологические: нравственное долженствование заменить простейшим логическим (вполне освоенным и признанным современными массами в степени заведомо большей, чем нравственные нормы), а индивидуальную личность – коллективным политическим актором, т.е. образованным населением, – я готов, не колеблясь, подписаться под каждым из утверждений. Жизнь социумов берется тогда как целое, включающее в себя действительность, с одной стороны, и рациональное долженствование, с другой. Рациональное долженствование, прежде всего в элементарно-математической ипостаси, и созидаемая массами политическая реальность и/или ее восприятие, оценка (не сбрасывать со счетов и виртуализацию упомянутой реальности в условиях тотальных масс-медиа!) не противостоят друг другу, но являются двумя неразрывными функциями целостной жизни народов. При этом если универсальный нравственный закон руководит индивидуальным и коллективным субъектом лишь постольку-поскольку (последний зачастую подпадает под очарование различного рода партийной этики, конъюнктурно истолкованной классовой, национальной, конфессиональной и т.п. либо же вовсе закрывает глаза на далекие от насущных потребностей нравственные сентенции), то от признания истин наподобие 2 x 2 = 4 в массе не отказывается никто и никогда. То есть сказанное Георгом Зиммелем о нравственности и индивиде многократно вернее по отношению к рациональности и современным народам. Атрибут элементарной рациональности, перефразируя Зиммеля, ни в коей мере не противоречит тому, что мы рассматриваем "одушевленные" системы. Помимо одушевленности, они обладают и отлично тренированной разумной способностью.