Читать онлайн «Число и культура». Страница 242

Основным инвариантом политики являются не слова, не идеи, не какие-то мифические и высокие ценности, а власть. Большевики как политики par excellence не только поняли это первыми, но и сумели по-настоящему осуществить на практике. Я, разумеется, весьма далек от того, чтобы считать большевиков чем-то вроде шайки карнавальных разбойников. Они – плоть от плоти народа, дух от духа, даже, вероятно, от лучшего, наиболее страстного, правдолюбивого, жертвенного, что только было в стране. Но в таком случае когда и по каким причинам возникло у них гипертрофированное влечение к власти, привычка к тотальному насилию и почти невероятный политический цинизм? И почему большевизм впервые победил именно в России, за что ей такая участь и честь?

Если бы в марксизме не содержалось своеобразной, но несомненной правды, он не сумел бы, конечно, оказать столь существенного влияния на Россию. Также невозможно отрицать моральности побудительных импульсов, лежащих в основе этого учения: надежно защитить слабых от сильного, эксплуатируемое большинство от эксплуатирующего меньшинства, навеки установив всеобщую социальную справедливость. Однако если нравственные акценты изначально сосредоточиваются на ценностях общего (коллективного) в ущерб индивидуальному, на далеких (будущего) в ущерб близким (настоящего), на идеальных в ущерб конкретным человеческим, если, таким образом, нарушается внутренняя гармония, уравновешенность, то социальный механизм, построенный на подобных эксцентричных началах, неизбежно идет вразнос. Именно нескомпенсированный избыток социальной моральности, страстность и нетерпеливость желания добиться – чего бы это ни стоило – всеобщей заветной цели вселяли в большевиков твердое убеждение в своем праве и даже долге принудительно вести общество к заветному благу. «Железной рукой загоним человечество к счастью», – гласил лозунг на одном из московских зданий в 1919 г. / 8 /

Социальный экстремизм был также отзывом на консервативность самодержавной политики. Ведь после революции 1905 г., после объявления Манифеста, уже с 1907 г. центральное правительство вновь обратилось к политически ретардационной, репрессивной линии, стремясь направить основную энергию неизбежных реформ по экономическому руслу. «Столыпинская реакция» и «столыпинские реформы» – тот двуликий Янус официального курса, который, принеся скорые плоды, в то же время встал мертвым барьером на пути развития демократических свобод.

В нормальных условиях социальная мысль, открыто выступая на общественной арене, сравнивая свои замыслы с их конкретными результатами, вскоре бывает вынуждена сглаживать крайности собственных утверждений. Напротив, будучи отрезанной от возможности «обкатки» в реальности, социальная мысль необычайно заостряется, выступает в своей абстрактной, логической чистоте. Возможно, это увеличивает ее концептуально-эвристические способности, однако в неменьшей степени увеличивает и пропасть между нею и здравым смыслом, придает ей жесткость, нелицеприятность и даже антигуманность. Поэтому печать экстремизма отличала в России не одних только большевиков.

Итак, уже в 1918 г. революция, выступившая под лозунгами социального освобождения, широких политических свобод, оказалась (по закону отрицания отрицания) наследницей самодержавия, новой модификацией последнего – самодержавием партии, ее верхушки. Время расцвета мирового империализма требовало не отказа от него, а напротив, возведения его в новую и более сильную степень. Так сложился пролетарский, вернее, партийный империализм (т. е. тоталитаризм). «Рабство есть высшая свобода» – данный парадокс многократно обыгрывался в антиутопиях Замятина, Оруэлла, Набокова и др. Но речь сейчас не об этом.

Что происходит с политической вселенной, когда не остается ни консерваторов, ни радикалов, ни либералов, и «всё» становится «одним»? Очевидно, все «пространственные» координаты полностью замещаются одной «хронологической». Возникает эффект, подобный действию кумулятивного заряда, концентрации взрыва в одном направлении. Именно таким импульсивным методом и можно пробивать бронированные барьеры истории, решать великие социальные, политические и экономические задачи.

Метод, конечно, не нов. Тот же Столыпин сочетал реактивную силу наступления на демократию, нагнетания политического давления с освобождением путей развития капиталистической экономики. Но большевики внесли еще один – мощнейший и важнейший – фактор: актуализацию взрывной, революционной энергии общества, когда сила внешнего, правительственного давления многократно умножена силами внутреннего давления. Высвобождаемая внутренняя энергия по своим размерам оказалась беспрецедентной, ибо небывалые по своей радикальности и глубине социальное размежевание и конфронтация затронули само «неделимое» ядро общественного бытия. Предваряя революционные события, Ленин писал: «Мы сначала поддерживаем до конца, всеми мерами, до конфискации, – крестьянина вообще против помещика, а потом (и даже не потом, а в то же самое время) мы поддерживаем пролетариат против крестьянина вообще» / 9 /. Путь пролетарской, социалистической революции проходил через раскол двух основных трудящихся классов, через разжигание острейших, антагонистических противоречий между ними, тогда как именно их совместная деятельность представляет базу социальной и экономической жизни любого общества.

Открытия в 1898 г. явления естественной радиоактивности П. и М. Кюри, а в 1938 г. явления искусственного расщепления ядра Ф. и И. Жолио-Кюри были предварены аналогичными открытиями в сфере социологии, в первую очередь марксистской. Неотъемлемой заслугой большевиков оказалось не только опытное доказательство возможности получения и использования в своих целях связанной энергии общественного ядра (путем его расщепления), но и создание конкретного политического устройства, способного реализовать цепную реакцию деления социума (натравливания одних слоев на другие), в форме взрыва чудовищной силы. «Партия нового типа» объективно оказалась социально-политическим аналогом атомной бомбы, предварившим последнюю почти на полвека; а Ленину по праву принадлежит честь считаться не только Эйнштейном, но и Оппенгеймером в политике.

Как бы ни были сильны политические противники большевиков, как бы ни превосходили они их численно и по репрезентации интересов основного населения, исход борьбы был предрешен. Если пассеистические политики располагали набором лишь традиционных средств и приемов (так сказать, «кавалерией», «пехотой», «окопным противостоянием»), то у большевиков в запасе были политические «ядерные устройства». Борьба заведомо оказалась неравной.

В конечном счете произошло то, что не могло не произойти: если не раньше, то позже, если не в одном, так в другом регионе. Та легкость и быстрота, с которой тоталитарные принципы распространились на другие страны, доказывает, что в этих странах существовали могучие «встречные влияния» (излюбленный термин В. М. Жирмунского), что идея, как говорится, «висела в воздухе». И именно Ленину, вопреки изобретению и применению адской политической машины (а, может быть, как раз благодаря этому изобретению и применению), принадлежали с 1921 г. лихорадочные, страстные попытки остановить ее взрывное антигуманное действие, перевести механизм в режим управляемого реактора, утвердив нэп. Но механизм уже зажил самостоятельной жизнью, подчиненной своим жестким, объективным законам.

Что испытывают различные частицы среды, различные члены общества, когда эту среду, это общество сжимают со всех сторон и одновременно дают выход в виде мощной «кумулятивной струи»? Тяжелый гнет или свободу? Когда Столыпин открыл дорогу капиталистическому предпринимательству, определенные социальные круги, безусловно, испытывали чувство освобождения. Политический гнет казался им, по-видимому, не столь уж высокой (тем более, что необходимой) платой за предоставленную свободу. Сходные переживания испытывали и многие рабочие в период пролетарской диктатуры. Но этого мало.

Когда путем идеологической и политической бомбардировки разрушались внутриядерные, близкодействующие связи между основными трудящимися классами: положительно заряженным пролетариатом и нейтральным в социалистической революции крестьянством (не говоря об отрицательно заряженной, вьющейся вокруг трудящегося ядра буржуазии и нэпманах), – то высвобождались не только огромные запасы социальной энергии, но и извечные противоречия между классами. Тем более, что взаимная обособленность пролетариата и крестьянства возросла в процессе нарастающей индустриализации и урбанизации общественной жизни. Ремесленник и крестьянин, горожанин и сельчанин – подобные размежевания возникли с тех пор, как произошло разделение общественного труда, как нарушилось первоначальное родоплеменное единство со свойственным ему «равенством первобытного коммунизма». Новое, коммунистическое течение стремилось преодолеть противоречия между умственным и физическим, квалифицированным и неквалифицированным, городским и деревенским трудом, восстановить древнее, утраченное в процессе развития общества и культуры равенство, зарядив извечный, но прежде вытесненный из сферы сознательного внимания, психический комплекс новой эмоциональной и интеллектуальной энергией. Новейший виток социального равенства мог реализоваться, однако, уже не на крестьянском фундаменте (со старым, как цивилизованный мир, подозрительным отношением крестьянина к «погрязшему во зле и разврате» городу), а на пролетарском: «поднять» деревню до города, внедрить там индустриальные отношения, нимало не сообразуясь с коренными интересами и желаниями крестьян.