Читать онлайн ««Тихий Дон»: судьба и правда великого романа». Страница 81

Данные об интересовавших его казаках краевед тщательно отбирал. В центре его внимания оставалось то, что имело прямое отношение к роману — к тому или иному действующему лицу или событию: «ведь, занимаясь прототипами “Тихого Дона”, я имел в виду прототипы не только персонажей, но и отраженных в романе событий»60, — уточняет Сивоволов.

Поисковую работу облегчало то, что краевед знал многих старожилов, которые ему охотно помогали, думали над его вопросами, при повторных встречах и беседах рассказывали всплывшее в памяти.

Хотел бы особо подчеркнуть эту неожиданную формулировку краеведа: «...занимаясь прототипами “Тихого Дона”, я имел в виду прототипы не только персонажей, но и отраженных в романе событий». Мы считаем это уточнение исключительно важным. Почему?

Да потому, что краеведы, ведя свой поиск, исследуя жизненный материал, как бы повторяют тот самый путь, который когда-то уже прошел автор.

Автор «Тихого Дона», как и любого другого реалистического произведения, не создавал его по принципу «бога из машины», не конструировал роман из головы, но брал информацию из жизни, обогащая ее своей мыслью и чувством, жизненным, духовным и душевным опытом. Это был путь сбора материала, расспросов, бесед с огромным количеством людей, имевших отношение к событиям, о которых решил написать, изучения печатных источников, привлечения резервуаров собственной памяти, т. е. огромная работа, сложный интеллектуальный и даже физический труд.

И весь этот путь вслед за писателями прошли краеведы и исследователи его творчества.

А теперь снова зададим вопрос, насколько вероятно, что автор «Тихого Дона» — не Шолохов? Что кто-то, нам неизвестный, не только обладал незаурядным писательским даром, жил в тех краях, прекрасно знал казачий быт, пережил трагические дни Вёшенского восстания, но еще и лично знал многих и многих реальных людей, ставших прототипами героев «Тихого Дона», начиная с Харлампия Ермакова, — прототипа главного героя произведения.

Возникает естественный, причем изначальный вопрос: кто, если не Шолохов, мог пройти весь этот многотрудный путь постижения сложного жизненного материала, отразившего жизнь казачества и его трагедию, связанную с Вёшенским восстанием? Кто — кроме Шолохова, помимо него — мог выйти на Харлампия Ермакова, ставшего главным прототипом Григория Мелехова, свидетеля и участника трагических событий Гражданской войны на Дону? Кто — кроме Шолохова, помимо Шолохова из писателей, предлагаемых нам в качестве авторов «Тихого Дона», — держал в своей памяти пережитый опыт трагических дней Вёшенского восстания? И кто еще лично знал этот сонм живых, реальных людей, ставших прототипами?

Нет другого человека, который, преследуя литературные цели, имел бы отношение к Харлампию Ермакову, был связан с ним, а также с другими казаками — жителями тех мест, участниками Вёшенского восстания на Дону, который «собирал» бы в Вёшенском округе материал для романа о Гражданской войне на Дону, кто судьбой своей был бы связан с целым рядом людей, ставших прототипами героев и персонажей романа «Тихий Дон».

В этой связи уместно провести напрашивающуюся параллель: соотношение автор — прототип — герой в прозе А. Солженицына, одного из главных оппонентов М. А. Шолохова. Возьмем для примера его рассказ «Матренин двор». Краеведами установлено, что в основу рассказа положены реальные события жизни Солженицына, когда он после ссылки учительствовал в 1956—1957 годах в одной из деревень Владимирской области, а прототипом главной героини рассказа была реальная Матрена, в доме которой квартировал будущий писатель. В жизни ее звали Матрена Захарова (в рассказе — Матрена Григорьева), и дом Матрены, описанный Солженицыным, до сих пор существует, в нем живет Люба, племянница героини солженицынского рассказа61. Как жива в деревне и память об удивительной русской женщине, навеки запечатленной в этом лучшем, на мой взгляд, рассказе А. И. Солженицына. И если бы у кого-нибудь вдруг возникло сомнение в авторстве этого рассказа, — путь к его идентификации был бы ясным и простым — через исследование обстоятельств жизни возможного автора и реальных прототипов героев произведения.

Этим путем мы и идем в нашем поиске правды об авторе великого романа.

Строго говоря, речь идет не просто о «прототипах», но, как и в случае с «Матрениным двором», о реальных лицах, лично известных автору и являвшихся для него источником познания недавних исторических событий — мировой или Гражданской войны.

В этом случае взаимосвязь: «автор — характер — прототип» настолько прочна, что ее не разрушить никакими искусственными мерами. Представим на мгновение, что будет, если в связке Шолохов — Григорий Мелехов — Харлампий Ермаков убрать Шолохова и подменить его кем-то, кто не был лично знаком с Харлампием Ермаковым; или вынуть из этой связки самого Ермакова, — и романа «Тихий Дон» не будет, потому что не будет в итоге Григория Мелехова. Ибо, как уже было показано, Харлампий Ермаков по отношению к Григорию Мелехову не просто прототип, который передал герою «Тихого Дона» какие-то черты внешнего облика или «служивской» биографии, — он еще и мощнейший аккумулятор целенаправленной и неукротимой духовной энергии, которая, пройдя через «душу» Шолохова, и вызвала к жизни могучий в своих трагических противоречиях характер Григория Мелехова.

Проблема прототипов — как персонажей, так и отраженных в романе событий, — исключительно важна для «Тихого Дона».

Помимо Харлампия Ермакова мы уже рассмотрели в качестве прототипа Григория и Петра Мелеховых братьевДроздовых. Коснулись таких персонажей «Тихого Дона», как командующий Вёшенским восстанием Павел Кудинов, начальник штаба мелеховский дивизии, а в жизни — преподаватель русского языка, учивший Михаила Шолохова, Михаил Копылов, подъесаулСенин, участник суда над подтелковцами, которого Шолохов навещал в тюрьме,Иван Алексеевич Котляров (в жизни — Иван Алексеевич Сердинов), большевик, убитый кумойДарьей Мелеховой (в жизниМарией Дроздовой), братьяШамили (в жизни — Ковалевы), комиссары Лихачев и Малкин.

Краеведческими изысканиями документально подтверждено, что Харлампия Ермакова, братьев Дроздовых, Михаила Копылова, подъесаула Сенина, Ивана Алексеевича Сердинова, братьев Ковалевых, многих других персонажей романа — Шолохов знал лично, встречался с ними, а подчас был свидетелем связанных с ними событий.

Особенность «Тихого Дона» в том, что он почти весь соткан из реальной жизни людей Вёшенского округа, его герои — в своем большинстве — это реальные люди.

«Антишолоховедение» обязано или опровергнуть изыскания литературного и исторического краеведения, или выдвинуть другую реальную фигуру автора «Тихого Дона», который мог бы знать, держать в памяти, охватить и воплотить в высочайшем художественном слове и образе весь этот огромный фактический и личностный материал.

На Шолохова как единственно возможного автора «Тихого Дона» указывают не только его жизненные связи с большим числом героев романа, но и детальное знание географии, топографии и топонимики местности, изображенной в романе его «малой» родины, органическое знание природы, быта, обычаев, фольклора казаков, «казачьего языка» (к этому вопросу мы еще вернемся). Наконец, автор романа сумел доподлинно воссоздать исполненную противоречий трагедию Вёшенского восстания, которой в конечном счете и посвящен роман.

Как видим, объем источниковой информации, положенной в основу «Тихого Дона», — огромен. Трудность его исследования — еще и в том, что Шолохов крайне неохотно говорил об истории создания своего романа, о его прототипах, о событиях, положенных в его основу.

Причина этого — прежде всего политическая: писатель понимал, чем грозило людям обнародование имен и фактов, связанных с восстанием, в условиях продолжавшегося в 20-е годы антиказачьего террора.

Но была и другая — условно говоря, эстетическая — причина, по которой Шолохов не любил говорить о прототипах романа. Отдавая себе отчет в том, насколько близок роман к реальной жизни и как плотно он населен реальными людьми, Шолохов не хотел, чтобы «Тихий Дон» воспринимался как своего рода дагерротип его родной казачьей местности. Шолохов болезненно реагировал на упрощенный, чисто «фотографический» подход краеведов и литературоведов к проблеме прототипов. Отвечая на вопрос, как был найден образ Григория, Шолохов, как вы помните, говорил: «В народе <...> Григорий — это художественный вымысел»62.

Уже упоминавшиеся выше вёшенские краеведы Н. Т. Кузнецова и В. С. Баштанник рассказывают, что «во время одной из бесед о прототипах Шолохов прочитал нам письмо Льва Николаевича Толстого Луизе Ивановне Волконской, в котором он отвечает на ее вопрос о прототипе Андрея Болконского: <...> “... Спешу сделать для вас невозможное, то есть ответить на ваш вопрос. Андрей Болконский — никто, как и всякое лицо романиста, а не писателя личностей или мемуаров. Я бы стыдился печататься, ежели бы весь мой труд состоял в том, чтобы списать портрет, разузнать, запомнить...”.