Читать онлайн ««Тихий Дон»: судьба и правда великого романа». Страница 109

— Ермаков, — подчеркнул писатель, — обладал чудовищной силы баклановским ударом шашки, участвовал в кровавой схватке с матросами под Климовкой, а после “заболел душой”: “Кого рубил?”»

На вопрос профессора о баклановском ударе Шолохов дал подробный ответ и в заключение сказал:

«— Однажды Ермаков у меня во дворе, вот при Марии Петровне, показал нам, что такое баклановский удар... Это было, профессор, какое-то дьявольское наваждение, когда он рубил шашкой поставленные в снег березовые бревнышки.

Все долго молчали. Потом Хьетсо снова задал вопрос:

— Вы с ним имели много встреч?

— Да, — ответил Шолохов. — Он был известен не только ударом шашки, о чем позже мне рассказывал Семен Михайлович Буденный, в Конармии которого Ермаков командовал полком.

Шолохов умолк, подымил сигаретой и продолжал:

— Ермаков был привлекателен и своими думами, как мы здесь говорим, глубокой мыслью... К тому же он умел все одухотворенно рассказать, передать в лицах, в ярком диалоге. Поверьте, он знал о событиях Вёшенского восстания больше, чем знали и писали об этом в то время наши историки, больше, чем я мог прочесть в книгах и материалах, которыми пользовался...»109.

Приведенные свидетельства Шолохова об истории создания «Тихого Дона» — базовая основа для наших изысканий в прояснении проблемы авторства романа. Свидетельства эти с удивительным постоянством повторяют и дополняют друг друга. Рукописи первой и второй книг «Тихого Дона», архивные источники, а также воспоминания современников о писателе полностью их подтверждают.

Один из самых важных вопросов для прояснения авторства «Тихого Дона» — вопрос об источниках романа — их содержании, их сути, масштабах, их доступности.

Конечно же, главным источником «Тихого Дона» была сама казачья жизнь, с которой Шолохов был связан, которой принадлежал, если не генетически, то «биографически», которую глубоко знал и любил всей душой. Это был материал, четко очерченный во времени и пространстве. Писатель справедливо подчеркивал:

«Люди, <...> все были под рукой, как живые. Ходи да распоряжайся, тут уже от твоего умения все зависит... Все было под рукой — и материал, и природа»110. Но главное — «вживание в материал»111.

Это «вживание в материал» народной жизни на Верхнем Дону было для Шолохова органичным и естественным.

Как уже говорилось выше, 1926 год был переломным для писателя: он считает «Донские рассказы» — свою первую книгу — робкой и неудачной попыткой написать о родных местах и возвращается на Дон, чтобы «создать большое произведение о народе, среди которого родился и вырос»112.

Однако биографической принадлежности к Верхнему Дону и знания реалий его жизни было еще недостаточно для создания большого эпического произведения об этом крае. Шолохов проводит часы в беседе с Харлампием Ермаковым, много и жадно читает, ездит по станицам и хуторам, слушает рассказы стариков, собирает песни, работает в архивах, занимается «проверкой и перепроверкой» материала.

М. А. Шолохов с казаками. Станица Вёшенская. 1940-е гг.

«Убежден, что такой “перепроверкой” обязан заниматься каждый писатель»113, — подчеркивал Шолохов в беседе с И. Экслером.

Здесь мы подходим к вопросу об источниках романа «Тихий Дон» в прямом и точном смысле этого слова. Для создания эпического историко-хроникального произведения о родной донской земле Шолохову — как и любому писателю — мало было природного, изначального, естественного знания ее, но необходимо было изучение дополнительных источников для познания родной земли.

«Работа по сбору материала для “Тихого Дона”, — рассказывал писатель в беседе с В. Кетлинской в 1934 году, — шла по двум линиям: во-первых, собирание воспоминаний, рассказов, фактов, деталей от живых участников империалистической и гражданской войн, беседы, расспросы, проверки своих замыслов и представлений; во-вторых, кропотливое изучение специальной военной литературы, разборки военных операций, многочисленных материалов, ознакомление с зарубежными, даже белогвардейскими источниками»114.

Оба эти направления в работе Шолохова над источниками для «Тихого Дона» подтверждаются документально. Шолохов тщательно собирал рассказы участников Первой мировой и Гражданской войн, за что едва не был репрессирован.

М. А. Шолохов и П. К. Луговой — секретарь Вёшенского РК ВКП(б).

В воспоминаниях бывшего чекиста И. С. Погорелова, который в годы репрессий спас Шолохова от ареста (о чем мы расскажем позже), засвидетельствовано, что Сталин, принимая 31 октября 1938 года Шолохова и освобожденных из тюрьмы партработников Вёшенского района, сказал: «Евдокимов (начальник Ростовского ОГПУ. — Ф. К.) ко мне два раза приходил и требовал санкции на арест Шолохова за то, что он разговаривает с бывшими белогвардейцами. Я Евдокимову сказал, что он ничего не понимает ни в политике, ни в жизни. Как же писатель должен писать о белогвардейцах и не знать, чем они дышат?»115.

Действительно, «...где бы старые казаки ни собирались на перекур, <...> о чем бы ни говорили и ни вспоминали, рядом с ними, а может быть, чуть в стороне, сидел Михаил — в разговор не вступал, а слушал и слушал, — рассказывает об этих встречах Г. Я. Сивоволов.

— Мой брат, товарищ Шолохова по юношеским годам, рассказывал, что Михаил интересовался судьбами многих старых казаков, в том числе и казачьих офицеров. Если его интерес к казакам и истории донского казачества для многих товарищей был вполне понятен, то интерес к судьбам офицеров, атаманов вызывал явное недоумение: Мишка Шолохов интересуется, мол, контрой»116.

Далее Сивоволов замечает:

«Шолохов никогда не пользовался записной книжкой, память у него была необыкновенная. Несколько дней спустя он мог дословно, образным языком пересказать то, о чем рассказывали казаки»117.

О необыкновенной памяти Шолохова говорили многие. Близко знавший его секретарь Вёшенского райкома партии П. Луговой рассказывал, что встречаясь с людьми, беседуя с ними, «Шолохов ничего не записывал. Он все это запоминал в точности... Шолохов называл фамилии, имена, отчества людей, с которыми говорил, с которыми встречался... описывал лица людей, которых видел, лица девушек, платки, которыми они были покрыты, их цвет и качество. Память Михаила Шолохова меня тогда поразила»118.

Беседуя с писателем, корреспондент ростовской газеты «Большевистская смена» М. Незнамов задал ему вопрос:

«— Какое место занимает в вашей работе записная книжка?

— По сути, у меня нет такой в буквальном смысле слова, — ответил ему Шолохов... — Если записываю, то очень редко. Запишешь какой-нибудь удачный образ или сравнение, а остальное как-то держишь в голове»119.

Выдержка из этой беседы приведена в приложении к книге Д* «Стремя “Тихого Дона”» в разделе «Из печатных материалов о Шолохове», — как пример того, насколько далек Шолохов от подлинного писательства и как еще один аргумент в пользу того, почему он не мог написать такое эпическое произведение, как «Тихий Дон»120.

Действительно, с точки зрения формально-писательской Шолохов явно проигрывает тому же Ф. Крюкову, который, по свидетельству одного из «антишолоховедов», «с юных лет понимал значение архивных материалов. Каждый листочек, каждое письмо бережно хранилось им. Он любил писать дневники, вел записные книжки, куда заносил свои впечатления, наблюдения, жизненные эпизоды, сценки. Бережно относился он и к рукописям своих произведений»121. Нет никакого сомнения: если бы среди этого половодья материалов — дневников, записных книжек, рукописей, писем, во всем богатейшем рукописном наследии Крюкова, хранящемся в Пушкинском Доме (ИРЛИ РАН), Российской государственной библиотеке и в ИМЛИ, — имелась хотя бы блестка, подтверждающая, что Ф. Крюков — автор романа «Тихий Дон», — мы бы об этом знали. Но ни одной странички, более того — ни одной фразы в дневниках, письмах, записках, документально подтверждающих тот факт, будто Крюков был автором «Тихого Дона», не содержится. Так что ведение писателем записных книжек еще ничего не доказывает. А вот отсутствие таковых, как это ни парадоксально, проблему авторства «Тихого Дона» в некотором отношении проясняет.

Этот роман — об антибольшевистском казачьем восстании — писался в условиях, когда любые дневники и записные книжки о нем были противопоказаны. Как в условиях Вёшенского восстания 1919 года, так и в 20-е годы трудно себе представить писателя, собиравшего материал о Вёшенском восстании с записной книжкой в руках, — люди просто отказались бы с ним говорить. В условиях недавнего антиказачьего террора, который фактически продолжался все двадцатые годы прошлого века, в условиях всеобщей подозрительности и слежки, собирать материал о Вёшенском восстании, даже просто вести разговоры с казаками на эту тему было делом небезопасным, прежде всего — для собеседников, что подтверждают и приведенные выше слова Погорелова. Они могли пойти на такие разговоры только с человеком, которому безусловно доверяли и который не пугал их записной книжкой. Единственным надежным орудием писательского труда в тех условиях была память, каковой Шолохов, по всем свидетельствам, обладал в избытке.