Читать онлайн «Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории». Страница 268

С точки зрения школы естественного права все люди являются биологически равными и поэтому имеют неотчуждаемое право на равную долю во всем. Первая теорема очевидно противоречит фактам. Вторая теорема при последовательной интерпретации приводит к таким нелепостям, что ее сторонники вообще отказываются от всякой логической последовательности и в конечном итоге считают любой институт, каким бы дискриминационным и чудовищным он ни был, совместимым с неотчуждаемым равенством всех людей. Выдающиеся вирджинцы, чьи идеи вдохновляли американскую революцию, молчаливо соглашались с сохранением рабства негров. Самая деспотичная система правления, известная истории как большевизм, гордо выступает как само воплощение принципа равенства и свободы всех людей.

Либеральные поборники равенства перед законом полностью отдавали себе отчет в том, что люди рождаются неравными и что именно их неравенство порождает общественное сотрудничество и цивилизацию. Равенство перед законом, по их мнению, не предназначено для того, чтобы исправлять неумолимые явления Вселенной и заставить естественное неравенство исчезнуть. Наоборот, оно является способом обеспечить человечеству в целом максимум пользы, которую оно может из него извлечь. С этого момента ни один человеческий институт не должен мешать человеку достигать такого положения, в котором он может наилучшим способом служить своим согражданам. Либералы подошли к проблеме не с позиции якобы неотчуждаемых прав индивидов, а с общественной и утилитаристской точки зрения. На их взгляд, равенство перед законом это благо, потому что оно лучше всего служит интересам всех. За избирателями оно оставляет право решать, кто должен занимать государственные должности, а за потребителями кто должен руководить производственной деятельностью. Тем самым оно устраняет причины силовых конфликтов и обеспечивает стабильность движения к более удовлетворительному состоянию дел.

Триумф либеральной философии породил все те феномены, которые в своей совокупности называются современной западной цивилизацией. Однако новая философия могла одержать победу только в среде, где идеал равенства доходов был очень слаб. Если бы англичане XVIII в. были одержимы химерой равенства доходов, то философия laissez faire не взволновала бы их, точно так же, как сегодня она не интересует китайцев и мусульман. В этом смысле историки должны признать, что идеологическое наследие феодализма и манориальная система внесли свой вклад в возвышение нашей современной цивилизации, как бы сильно она от них ни отличалась.

Философы XVIII в., чуждые идеям новой утилитаристской теории, могли еще говорить о преимуществах положения в Китае и мусульманских странах. Надо признать, что им очень мало было известно о социальной структуре Востока. В тех смутных сообщениях, которые они получали, достойным похвалы они посчитали отсутствие наследственной аристократии и крупного землевладения. Они вообразили себе, что эти страны больше преуспели в установлении равенства, чем их собственные страны.

Позднее, в XIX в. эти притязания были возобновлены националистами вышеупомянутых стран. Во главе всех шел панславизм, поборники которого превозносили выдающиеся достоинства общинного сотрудничества, существовавшего в русском мире и артели, а также в задруге югославов. С развитием семантической путаницы, которая обратила значение политических терминов в их полную противоположность, эпитет демократический сейчас используется повсеместно. Мусульманские народы, которые никогда не знали никакой иной формы правления, кроме неограниченного абсолютизма, называются демократическими. Индийские националисты получают удовольствие, разглагольствуя о традиционной индусской демократии!

Экономисты и историки безразличны ко всем этим эмоциональным излияниям. Описывая цивилизации азиатских народов как низшие, они не выносят никаких ценностных оценок. Они просто устанавливают тот факт, что эти народы не создали идеологических и институциональных условий, породивших на Западе ту капиталистическую цивилизацию, превосходство которой они сегодня неявно признают, настойчиво пытаясь перенять по крайней мере ее технологические и терапевтические инструменты и атрибуты. Как раз именно тогда, когда признается тот факт, что в прошлом культура многих народов Азии далеко превосходила культуру их западных современников, возникает вопрос о причинах, которые остановили прогресс на Востоке. В случае индусской цивилизации ответ очевиден. Здесь железная хватка непоколебимой кастовой системы сдерживала индивидуальную инициативу и душила в зародыше любую попытку отклониться от традиционных стандартов. Однако Китай и мусульманские страны, не считая рабства сравнительно небольшого количества людей, были свободны от кастовой жесткости. Ими правили деспоты. Но отдельные подданные были равны перед деспотом. И даже для рабов и евнухов путь к высшим должностям не был закрыт. Именно на это равенство перед государем ссылаются сегодня, когда говорят о мнимых демократических традициях жителей Востока.

Представление об экономическом равенстве подданных, которого придерживались эти народы и их правители, не было четко определено, а, наоборот, было весьма смутным. Но в одном отношении оно было весьма определенным, а именно в чрезвычайном осуждении накопления большого состояния любым частным лицом. Правители рассматривали богатых подданных как угрозу своему политическому господству. Все как правители, так и те, кем правили, были убеждены, что ни один человек не может скопить крупное состояние, не лишая других того, что по праву принадлежит им, и что богатство немногих является причиной нищеты многих. Положение богатых купцов в странах Востока было крайне ненадежно. Они находились во власти чиновников. Даже щедрые взятки не могли защитить их от конфискации. Народ ликовал всякий раз, когда процветающий купец становился жертвой зависти и ненависти администраторов.

Дух неприятия стремления к богатству, корыстолюбия замедлил развитие цивилизации на Востоке и держал широкие народные массы на грани голодной смерти. Поскольку накопление капитала сдерживалось, не могло идти и речи о технологическом совершенствовании. Капитализм пришел на Восток как импортированная чуждая идеология, навязанная иностранными армиями и флотом в форме колониального господства или экстерриториальной юрисдикции. Безусловно, эти насильственные методы не были подходящими средствами изменения традиционалистской ментальности жителей Востока. Но признание этого факта не лишает обоснованности утверждение о том, что именно неприятие накопления капитала обрекло многие сотни миллионов жителей Азии на нищету и голод.

Понятие равенства, которое имеют в виду пропагандисты благосостояния, представляет собой копию азиатского представления о равенстве. Неопределенное во всех других отношениях, оно совершенно отчетливо в своем отвращении к крупным состояниям. Оно возражает против большого бизнеса и сверхбогатых людей и пропагандирует различные меры, предназначенные для того, чтобы сдержать рост отдельных предприятий и создать большее равенство с помощью конфискационного налогообложения доходов и имущества. Оно апеллирует к зависти неразумных масс.

Непосредственные экономические последствия конфискационной политики уже разбирались выше[Cм. с. 754759.]. Очевидно, что в долгосрочной перспективе такая политика должна привести не только к замедлению или полному прекращению дальнейшего накопления капитала, но и к проеданию ранее накопленного капитала. Она не только парализует дальнейшее продвижение к большему материальному процветанию, но и развернет тренд в противоположную сторону и сформирует тенденцию прогрессирующего обнищания. Идеалы Азии восторжествуют и в конечном итоге Восток и Запад встретятся на одинаковом уровне нищеты.

Школа благосостояния претендует не только на отстаивание интересов общества в целом перед лицом эгоистических интересов рыскающего в поисках прибыли бизнеса; более того, она утверждает, что ориентируется на устойчивые земные интересы страны в противовес краткосрочным устремлениям спекулянтов, промоутеров и капиталистов, занимающихся исключительно спекуляцией и не заботящихся о будущем общества в целом. Разумеется, второе заявление несовместимо с акцентом этой школы на краткосрочной политике по сравнению с долгосрочными интересами. Однако последовательность не является одним из достоинств доктринеров благосостояния. Давайте ради поддержания дискуссии пренебрежем этим противоречием в их утверждениях и исследуем их, невзирая на их непоследовательность.