Читать онлайн «Поля крови. Религия и история насилия». Страница 99

Впрочем, поначалу о боях думали мало; Хартия не цитирует ни одно из классических упоминаний Корана о джихаде{1604}. Во главе угла ставили «большой джихад»: битву каждого за то, чтобы стать настоящим мусульманином. По мнению ХАМАС, палестинцев ослабило усвоение ООП западного секуляризма, когда, согласно Хартии, «ислам исчез из жизни. Правила нарушались, учения очернялись, ценности изменялись… Родные земли были захвачены, и люди покорены»{1605}. ХАМАС не прибегал к насилию до 1993 г., когда были подписаны Соглашения в Осло и 17 палестинцев были убиты на Харам аль-Шарифе. Тогда активисты ХАМАС провели серию операций возмездия против израильских военных объектов и палестинских пособников израильтян. После Осло воинствующие исламские группировки пользовались поддержкой лишь 13 % палестинского населения, но затем поддержка возросла до 30 % населения, когда палестинцы увидели, что им навязывают жесткие и несправедливые правила, а Израиль сохранит полный контроль над сектором Газа и Западным берегом{1606}.

Переломным моментом стала хевронская резня. После сорокадневного плача террорист-смертник из ХАМАС убил семь израильских граждан в Афуле, то есть уже в самом Израиле. За этим последовало четыре операции в Иерусалиме и Тель-Авиве, самой кровавой из которых был взрыв автобуса в Тель-Авиве 19 октября 1994 г. Этот взрыв унес жизни 23 человек, около 50 были ранены. Морально неприемлемые поступки – убийство невинных граждан и использование подростков-смертников – снизили симпатию к палестинскому делу за рубежом и раскололи движение. Одни лидеры ХАМАС говорили, что, докатившись до такого, движение сыграло на руку Израилю{1607}. Другие отвечали, что ХАМАС лишь отвечает на израильскую агрессию против мирных палестинцев, которая возросла после начала второй интифады: участились бомбежки, ракетные обстрелы и убийства палестинских лидеров. Разошлись во мнениях и улема за пределами страны. Шейх Тантави, великий муфтий Египта, заявил, что акты террористов-смертников были единственным способом палестинцев противостоять военной мощи Израиля. Также и шейх аль-Карадави из Йемена усмотрел здесь законную самозащиту{1608}. Однако шейх аль-Шейх, великий муфтий Саудовской Аравии, возразил: Коран строго запрещает самоубийство, а исламское право запрещает убивать мирных жителей. В 2005 г. ХАМАС отказался от акций террористов-смертников и сосредоточился на создании обычного военного аппарата в Газе.

Некоторые западные аналитики пытаются доказать, что акты террористов-смертников глубоко укоренены в исламской традиции{1609}. Но если так, почему «революционные самоубийства» были неизвестны в суннитском исламе до ХХ в.? Почему более воинственные исламские правительства не использовали данную тактику? Почему от нее отказались и ХАМАС, и «Хезболла»?{1610} Конечно, ХАМАС ссылался на Коран и хадисы, воодушевляя смертников мечтами о рае. Однако акты террористов-смертников были изобретены «Тамильскими тиграми» с Шри-Ланки – националистической сепаратистской группировкой, которой не было дела до религии и которая за два десятилетия взяла на себя ответственность более чем за 260 подобных операций{1611}. Роберт Пейп из Чикагского университета изучил каждую акцию террористов-смертников, совершенную где-либо в мире в период 1980–2004 гг., и пришел к выводу: «Между актами террористов-смертников и исламским фундаментализмом (да и какой-либо религией вообще) почти нет связи». К примеру, из 38 подобных актов в Ливане в 1980-е гг. восемь были совершены мусульманами, три – христианами и 27 – секуляристами и социалистами{1612}. Зато все эти акты объединяет стратегическая цель: «заставить либеральные демократии убрать свои войска с территории, которую террористы считают своей родиной». Таким образом, акты террористов-смертников представляют собой политическую реакцию на военную оккупацию{1613}. Как показывает статистика Армии обороны Израиля, из всех таких актов ХАМАС лишь 4 % были совершены против мирных жителей в самом Израиле: жертвой остальных стали поселенцы на Западном берегу и израильская армия{1614}.

Разумеется, ХАМАС – движение не только национальное, но и религиозное. Просто сочетание этих элементов – сугубо современное новшество. Экзальтированная любовь к отечеству, не имеющая корней в исламской культуре, напиталась мусульманским пылом{1615}. Поэтому исламские и националистические темы идут рука об руку в последних видеопосланиях смертников из ХАМАС. Например, 20-летний Абу Сура начал с традиционного мусульманского призыва: «Это день встречи с Господом миров и свидетельства о его Посланнике». Затем он воззвал ко «всем святым и моджахедам Палестины и всего мира», незаметно перейдя от святых к палестинским националистам, а затем вновь ко всему миру. Мученики проливали кровь

…ради Аллаха и из любви к родине, и за честь этого народа, чтобы Палестина осталась исламской, а ХАМАС остался факелом, освещающим путь всех запутавшихся, измученных и угнетенных, и чтобы Палестина была освобождена{1616}.

Подобно иранцам, палестинцы считали свой джихад против израильской оккупации частью борьбы третьего мира с империализмом. Более того, при всем недовольстве секулярными властями Палестины с ними членов ХАМАС объединяют националистические страсти: и те и другие считают честью умереть за Палестину и ненавидят врага со злостью, которая присуща всякому ультранационалисту во время войны{1617}.

Видеозаписи видеозаписями – в них много клише, а сложно понять, о чем думают террористы-смертники в тот момент, когда направляют грузовики в здание или закладывают взрывчатку на людной площади. Полагать, что они делают это единственно во имя Бога или исламского учения, – значит закрывать глаза на многогранность любых человеческих побуждений. Психиатры-криминалисты, обследовавшие выживших, говорят, что сильным фактором является желание стать героем и достичь загробного блаженства. Кого-то влечет экстаз битвы, дающий жизни цель и смысл, – как мы видели, чувство, близкое к религиозной экзальтации, но не религиозное в собственном смысле слова. Более того, быть может, рядовые члены ХАМАС живут и умирают «не за политику, не за идеологию, не за религию… а за экстатическое братство перед лицом смерти “на пути Аллаха”»{1618}. Многим добровольцам опостылела жизнь под оккупацией. Казалось, что вместо унылых будней в лагерях беженцев в Газе можно обрести счастье за гробом и славу на земле. И ведь все сообщества в истории воздавали хвалу воинам, умирающим за свой народ{1619}. Чтят палестинцы и случайных жертв конфликта с Израилем: и они – шахиды, как ясно из хадиса, ибо любая безвременная кончина «свидетельствует» о человеческой бренности и о бедственном положении народа{1620}.

Вопрос о вере и терроризме осложняет то обстоятельство, что не только исламская традиция содержит рассказы о героях, которые предпочитали погибнуть вместе с врагом. Вспомним историю Самсона – судьи, который погиб, обрушив на филистимских вождей храм Дагона. Библейский автор не копается в его мотивах, а лишь славит его мужество{1621}. Как говорит благочестивый пуританский поэт Джон Мильтон в поэме «Самсон-борец»: «…завершив геройски свой путь геройский»{1622}.

Неслучайно Израиль называет свой ядерный потенциал «Выбором Самсона»: удар, который неизбежно вызовет гибель нации, есть почетный долг и путь, сознательно выбранный еврейским государством{1625}. По мнению Талала Асада, террорист-смертник лишь осуществляет такой же жуткий сценарий в миниатюре, а значит, «принадлежит к современной западной традиции вооруженного конфликта во имя защиты свободного политического сообщества. Чтобы спасти традицию (или основать государство) в борьбе с опасным врагом, иногда необходимо отбросить обычные моральные ограничения»{1626}.

Мы справедливо осуждаем акты террористов-смертников, направленные против мирных жителей, и оплакиваем их жертвы. Но ведь на войне и государство порождает такие жертвы. Более того, за ХХ в. число потерь среди мирного населения резко возросло и сейчас составляет 90 % всех смертей{1627}. На Западе подходят серьезно к потерям среди регулярных войск и чтут память воинов, отдавших жизнь за свою страну. Значительно реже упоминается о погибших по нашей вине мирных жителях, и серьезного последовательного протеста на Западе эти жертвы не вызывают. Нас потрясают последствия терактов, но разве они ужаснее того факта, что тысячи детей у себя на родине ежегодно гибнут от наземных мин? А «побочные потери» при ударах беспилотников? «Жители Запада не только меньше возмущаются, когда с воздуха сбрасывают кассетные бомбы. Они видят здесь знак нравственного превосходства, – замечает английский психолог Жаклин Роуз. – Однако непонятно, почему разделить со своей жертвой смерть – худший грех, чем убить, а самому остаться невредимым»{1628}. Колониальная политика Запада создала двухуровневую иерархию, в которой одни слишком многое получили за счет всех остальных. Просвещение возвещало равенство всех людей, но западная политика в развивающихся странах зачастую отличалась двойным стандартом: мы не обращались с другими так, как хотим, чтобы обращались с нами. Мы заботились о благе нации и не смогли выработать глобальный подход, который столь необходим нашему все более тесному миру. Мы должны осуждать каждую акцию, в ходе которой льется невинная кровь или сеется страх ради страха. Однако необходимо также признать и искренне оплакать кровь, которую мы сами пролили, преследуя национальные интересы. Иначе нам не оправдаться от обвинений в «высокомерном молчании» при виде чужой боли и в создании такого мирового порядка, при котором жизнь одних людей ценится больше, чем жизнь других людей.