Читать онлайн «Научная революция XVII века». Страница 57

Отличительной чертой французской общественной жизни начала XVII столетия была организация или, скорее, расцвет таких научных кружков. Они росли как грибы после дождя не только в самом Париже, но и в провинции: в Лиможе, Каоре, Дижоне, Провансе и в других местах. Наиболее замечателен из них кружок Никола-Клода Фабри де Пейреска, знаменитого коллекционера и ученого из Прованса. Пейреск был состоятельным человеком, и его дом в Э служил приютом для любого, кто хотел заниматься наукой. В своем доме, а также в загородном имении Пейреск хранил манускрипты, собрания монет и разных других редкостей, он устроил домашнюю обсерваторию и побуждал своих гостей к занятию астрономией. Пейреск переписывался со всей Европой, и именно в его доме нашел убежище Кампанелла, бежавший из Италии. Один из французских писателей того времени дает ему такую характеристику: «Это человек, которому нет равных в Европе по обходительности и доброте, а также по мудрости и интересу к изящным вещам и знанию всего, что происходит в мире. Нет области или крупного города, в котором у него не было бы корреспондентов и где он не знал или не обладал бы чем-нибудь замечательным и редким — посредством людей заслуженных и образованных, с которыми он обменивался письмами, или же посредством людей, которых он содержал в этих местах для этой самой цели. Таким образом, его кабинет является самым интересным в Европе, библиотека содержит как печатные издания, так и рукописи» [1, с. 189].

Деятельность Пейреска является также прекрасным примером того, как была налажена связь между учеными (и вообще людьми, которые интересовались наукой) в то время, когда еще не существовало научных журналов. Пейреск сам, можно сказать, был таким журналом, если учесть, что он переписывался с более чем 500 корреспондентами во всем мире от Алеппо и Дамаска до Гамбурга и Лондона — в то время он был одним из наиболее известных в Европе людей.

В Париже в 20—30-е годы XVII столетия существовал целый ряд замечательных обществ. Одним из них был кружок, собиравшийся ежедневно в библиотеке знаменитого историка и члена парламента Жака Огюстена де Ту. После смерти де Ту в 1617 г., согласно его завещанию, библиотека перешла к братьям дю Пюи, и потому этот кружок часто назывался Пюитанской академией. Библиотека постоянно пополнялась, и ко времени, когда братья дю Пюи стали ее владельцами, она была лучшей библиотекой Парижа, превосходя даже Королевскую библиотеку. В Пюитанской академии ежедневно не только проходили дискуссии, но и ставились эксперименты, хотя математика и астрономия не привлекали столь пристального внимания ее членов, как философия и история.

Другим важным местом собраний ученых людей был кружок Мерсенна. Монах-минорит Марен Мерсенн был большим любителем и знатоком точных наук, два раза в неделю в его келье в Пале Ройяль собирались друзья, разделявшие его увлечения, а с 30-х годов эти собрания стали еженедельными. Вскоре они приобрели большую известность, в первую очередь благодаря научному авторитету участников, а среди них можно назвать Этьена Паскаля, его сына Блеза, Дезарга, Роберваля, Гассенди и, наконец, Декарта, когда тот приехал в Париж. Кружок Мерсенна состоял более чем из 100 человек, и часто его покои в Пале Ройяль не могли вместить всех желающих. В отличие от Пюитанской академии здесь занимались в основном математическими науками, а также философией, но лишь в той мере, в какой она была непосредственно связана с математическими проблемами. Роль Мерсенна в начальном развитии научных сообществ XVII в. была уникальной: не будучи ученым высокого класса, он тем не менее был прекрасным координатором, стимулировавшим решение многих важных научных проблем и способствовавшим обмену мнениями между людьми, важность которого в ряде случаев трудно переоценить, как, например, в споре между Гассенди и Декартом.

Двойственность и конформизм, столь характерные для французских интеллектуалов XVII в. (эта ситуация также напоминает несколько более раннюю эпоху в Италии — достаточно вспомнить хитроумное лавирование, которое было свойственно Галилею) , отчетливо видны и в поведении Мерсенна. Этот умный монах внимательно следил за изменением политической ситуации в стране — решительно осудивший Кампанеллу и Галилея, он тем не менее продолжал штудировать Коперника, читать и перечитывать Галилея и после процесса 1633 г. Независимость его суждений, хотя и не высказываемая открыто, была широко известна, и это в высшей степени способствовало популярности и авторитету его кружка.

Как видим, даже в этом кратком рассказе об интеллектуальной атмосфере, существовавшей во Франции в первой половине XVII в., можно проследить основные тенденции развития общественной жизни применительно к науке. Свободомыслие, как бы оно ни ограничивалось государственными институтами, получило широкое распространение. Под свободомыслием понималась свобода творчества и высказываний по всем вопросам религиозной, политической и научной жизни, причем наука в этом процессе приобретала все более существенный вес. Может показаться, что государство как бы удовлетворялось внешними признаками послушания, не слишком заботясь (или не имея для этого возможности) о действительном завоевании умов и сердец. Важно подчеркнуть, что этот процесс приобрел национальный характер, и ему не в силах были противостоять даже те, кому принадлежала власть в стране. Кто же был организатором многочисленных кружков, насаждавших в стране свободомыслие? Это были священники, высокопоставленные государственные чиновники и лишь в последнюю очередь ученые-профессионалы. Занятие наукой было окружено атмосферой почитания, и не в малой степени в силу того, что это было одним из каналов образования национального государства.

Хотя престижность занятия наукой стояла достаточно высоко почти во всех европейских странах и почти везде ученые сталкивались с одинаковыми трудностями в поисках безопасного пристанища и возможности открытого и безопасного выражения своих мнений, в Голландии и Англии обстановка была более либеральной. Недаром француз Декарт предпочитал жить и работать в Голландии, а о Франции говорил, что он не жалеет о том, что жил там, но счастлив, что уехал оттуда, потому что во Франции наиболее заслуживающими жалости кажутся ему те, кто обнаруживает наиболее блестящие способности.

Первая половина XVII в. прошла под знаком борьбы между двумя королевскими домами — Бурбонов и Габсбургов. Еще до того как разразилась Тридцатилетняя война, католическая лига нашла себе покровителя в лице испанского короля, а Генрих IV Бурбон стал тайным союзником протестантской унии и уже намеревался было вступить в открытую борьбу против Габсбурга, когда был убит фанатичным католиком Равальяком. Сын Генриха Людовик XIII (1610—1643) вступил на трон, когда ему было всего 9 лет, и вначале казалось, что политике его отца положен конец вследствие происпанских действий его матери Марии Медичи, но с достижением королем совершеннолетия (т. е. 14 лет) все вернулось на круги своя.

В 1624 г. фактическую власть в стране взял в свои руки кардинал Ришелье, основные усилия которого были направлены на усиление абсолютизма в борьбе как против феодальной аристократии, так и против гугенотской политической организации. После взятия Ла Рошели он отменил все политические привилегии гугенотов, следовавшие из Нантского эдикта, что означало государственное объединение севера и юга Франции. Будучи в основе консерватором, Ришелье был гибким и умным политиком, сумевшим подчинить своему диктату не только «людей мантии», но и «дворянство шпаги»; ему хватило дальновидности учесть возрастающие интересы буржуазии, в отношении которой он проводил меркантилистскую политику. В международных отношениях он был продолжателем линии Генриха IV, стремясь всеми возможными способами ослабить влияние Габсбургов. Вначале он тайно помогал протестантам в Германии и других странах, а в 1635 г. Франция открыто вступила в Тридцатилетнюю войну, возглавив антигабсбургскую оппозицию. Ришелье умер в 1642 г., а Людовик XIII пережил его меньше чем на год.

Правление Людовика XIV (1643—1715) представляет собой кульминацию абсолютизма во Франции. Его крылатая фраза «Государство — это я» (L' etat с'est moi!) лучше всего выражает позицию тщеславного эгоцентризма, которая в течение полувека определяла во Франции политическую и общественную жизнь. После смерти в 1661 г. Мазарини, ученика и преемника Ришелье на посту первого министра, Людовик взял бразды правления в свои руки. Будучи в юности королем лишь номинально, он решил теперь не делить ни с кем власть, но оказался при этом достаточно осмотрительным, чтобы обзавестись надежными и талантливыми помощниками, среди которых самым выдающимся был, безусловно, Жан Батист Кольбер (1619—1683). Сын богатого купца, Кольбер быстро сделал блестящую карьеру, став при Людовике генеральным контролером финансов, т. е. фактическим руководителем финансовой политики короля. Кольбером было немало сделано для укрепления экономической мощи Франции, развития ее торговли и промышленности. Он снизил налоги на крестьянство, одновременно повысив косвенные налоги, которыми облагалась в основном городская буржуазия, кроме того, он уничтожил внутренние пошлины, значительно увеличив таможенные тарифы, стимулируя тем самым сбыт французских товаров в самой стране и их экспорт. При Кольбере государство субсидировало организацию крупных централизованных мануфактур, ставших фундаментом капиталистического производства, поощряло создание торговых компаний, строительство флота, наконец, были созданы первые французские колонии в Индии, Африке и Северной Америке.