Читать онлайн «История Византийских императоров. От Константина Великого до Анастасия I». Страница 105

И уже в своём письме св. Флавиану Константинопольскому, папа св. Лев Великий высказывал тому упрёк в том, что не был своевременно извещён о церковных нестроениях, вызванных учением ересиарха Евтихия. А затем отметил, как само собой разумеющееся: «И церковное правило, и благоговейная вера благочестивейшего императора обязывают нас к великому попечению о мире христианском, дабы, пресекши разномыслия, ненарушимою сохранить кафолическую веру, и возвратив от заблуждения тех, которые защищают неправильное, оградить нашим авторитетом тех, вера которых была правая»[744].

Аналогичное по своему идейному содержанию письмо уходит и участникам «Разбойного собора» 449 г. под главенством Александрийского архиерея Диоскора (444–451): «Благочестивейшая вера благосклоннейшего императора, зная, что к его славе по преимуществу относится то, если внутри Церкви кафолической не будет произрастать никакое зерно заблуждения, оказала такое уважение к Божественным догматам, что для исполнения святого своего намерения призвала авторитет апостольской кафедры, как бы желая от самого блаженнейшего Петра получить разъяснение того, что было похвалено в его исповедании»[745].

Последовательно отстаивая «римскую идею», но ничуть не умаляя императорское достоинство, папа св. Лев Великий без тени смущения пишет царю: «Давно — изначала на бывших Соборах мы получили такое полномочие от Блаженнейшего Петра, первого из апостолов, что имеем авторитет столько защищать истину ради вашего мира, чтобы при её ограждении никому не было дозволено возмущать её в ком-либо, пока, наконец, совсем не будет удален вред»[746].

В переписке царственных особ после «Разбойного собора» нередко можно обнаружить те же мотивы: «Блаженнейший епископ города Рима, за которым древность преимущественно перед всеми признала первенство священства, должен иметь место и возможность судить о вере и священниках»[747].

Но, пожалуй, наиболее хрестоматийные слова о первенстве апостолика прозвучали даже не со стороны одного из пап, а из уст императора Западной части Римской империи Валентиниана III. 8 июля 445 г. в указе о посвящении в духовный сан некоего Илария Арлеанского он пишет: «Итак, поскольку первенство апостольского престола подтверждено добродетелью св. Петра, который является наследником епископской короны, честью города римлян, а также властью Собора, не допустим же, чтобы кто-либо осмелился совершить что-нибудь противозаконное, умаляющее власть этого престола. Мир среди церквей наступит только тогда, когда мир признает своего властителя (выделено мной. — А.В.)»[748].

С течением времени объективные обстоятельства последовательно укрепляли те идеи, которые развились во времена древней Церкви. С точки зрения культуры Восток всегда был более развит, чем Запад, а вследствие потрясений V–VI вв. культурный слой в Риме сузился донельзя. И богословие всё более и более замыкается в небольшом культурном слое клириков, язык которых казался остальной массе латинян иностранным наречием. Миряне последовательно отодвигались от участия в церковной жизни, напротив, клирики всё более вмешивались в политическую жизнь Рима. Вообще, как следствие римского ума, представление об истинной вере было проще, строже и принимало правовую и логическую форму.

Наоборот, на Востоке считалось само собой разумеющимся, что обсуждение богословских вопросов доступно для образованных мирян, и поэтому представлялось, что только вся Церковь в целом может хранить истину. Поэтому здесь всегда большое значение имело общественное мнение, не останавливающееся перед критикой отдельных патриархов, императоров и клириков. Отсюда и происходит многовековое различие в понимании существа церковной власти. На Востоке царь откровенно и всесторонне вмешивался в дела Церкви, на Западе всё более укрепляется идея об абсолютном верховенстве Римской кафедры[749].

Нелепо утверждение, будто все Римские папы традиционно стремились обосновать свою богословскую непогрешимость — это были слишком тонкие в большинстве своём и умные фигуры, чтобы решиться на такой поступок. Но вообще сама идея о непогрешимости или меньшей предрасположенности к греху — признания которой за собой так чаяли остальные митрополиты и патриархи, явилось естественным следствием того древнего обычая, когда церковные общины имели обыкновение сообщать друг другу о соседних кафедрах и характере исповедания её епископа.

Потом такая практика вошла в каноны, где, под видом указания места иерархов Поместных Церквей среди остальных уважаемых кафедр, фактически была закреплён тот не провозглашаемый ещё вслух тезис, будто именно эти Церкви и, соответственно, их предстоятели наименее подвержены греху, чем кто-либо остальной. Это не было сделано специально, но сам обычай справляться у этих патриархов о вопросах веры должен был предполагать презумпцию истинного ответа, каков бы ни был вопрос. От этого же умозаключения до прямого признания непогрешимости того или иного епископа остаётся сделать только шаг; удивительно и чудесно, что он делался очень долго, вплоть до I Ватиканского собора (1869–1870).

Александрийская церковь. Как гласит Предание, Александрийская церковь была основана апостолом и евангелистом Марком, и здесь ещё долгое время служили Литургию, составленную лично им. Благодаря господствующим здесь научным интересам, в Александрии рано появились богословские школы. Местное население — копты — отличалось особым аскетизмом, и готово было претерпеть любые пытки за Христа. Кроме того, эти области Египта были чрезвычайно плотно заселены (для своего времени, разумеется), так что население насчитывало более 1 млн человек, а количество епархий, подчинявшихся Александрийскому епископу, — более 100.

Помимо коптов, в Египте проживало множество греков, хотя они и уступали по численности коренным жителям. Обычно копты и греки не знали языка друг друга и постоянно находились в оппозиции друг к другу. Среди иных восточных церквей Александрия выделялась своим положением, так как её епископ не был подчинён экзарху Востока, а Египет как имперская провинция не входил административно в Восточный диоцез. Как следствие, власть Александрийского архиерея была гораздо шире, чем у его восточных собратьев, а поскольку в Египте вообще не существовало митрополий и митрополитов, он единолично ставил всех епископов и, соответственно, снимал их судом своей кафедры[750].

Как указывалось выше, вторая половина IV в. была временем ожесточённой борьбы за церковную власть. Не только представители главнейших церковных кафедр, но и отдельные митрополиты прилагали титанические усилия занять положение, подобное тому, какое имел в Западной церкви Римский папа. Наибольших успехов добилась к этому времени Александрийская церковь, епископ которой Пётр, играя на имени св. Афанасия Великого, стоял во главе всей Восточной церкви. Его власть дошла до Константинополя, где он поставил епископом Максима Киника. Даже в Палестине, находившейся в окормлении Иерусалимского епископа, Александрийский архиерей действовал, как у себя дома.

Действуя главным образом административными методами или, как минимум, широко употребляя их, Александрийские папы сохранили единство своей власти, фактически перенеся на неё правила наследования трона у монархов — принцип, который к тому времени не закрепился ещё в Римской империи, но давно известный в Египте. Практически, это была семейная теократическая монархия, где единство рода, настрой мысли и принадлежность к одной партии его представителей обеспечивали стабильность их власти в качестве архиереев.

Наличие у Александрийского епископа высших церковных полномочий среди церковных округов Египта закрепил 6 канон Никейского Собора 325 г. Как отмечают, само это правило — беспрецедентное установление особой юрисдикции для Александрии.

Рим и Антиохия упоминаются лишь для сравнения[751]. Дальнейшему авторитету этой кафедры много способствовали великие сподвижники Православия, среди которых выделялся св. Афанасий Великий и заслуги которого покрыли Александрию светлым ореолом.

Ввиду необходимости бороться с арианством, епископ главного города ввёл институт строгого контроля и надзора, так что система митрополий была развита в этом патриархате весьма слабо, и все епископы подчинялись Александрийскому папе, как иереи своему благочинному. Очевидно, Александрийские патриархи не были склонны видеть в своих епископах-митрополитах таких же митрополитов, какие существовали в других Поместных Церквах.