Читать онлайн «Политическая биография Сталина». Страница 83

«т. Сталин указывает, что клевета Мартова, конечно, была направлена не против него, Сталина, как такового, мало ли экспроприаторов на белом свете, и однако Мартову до них нет дела, клевета имела определенную цель, очернить перед выборами меня, как члена ЦИК, как большевика, сказать выборщикам:

«Смотрите, вот они какие, ваши большевики.»

Мартов повторяет доводы своего защитника и в своей речи бросает по адресу тов. Сталина слово «экспроприатор» за что получает предостережение председателя»[356].

В конечном счете все это судебное разбирательство завершилось тем, что трибунал нашел дело по обвинению Мартова в клевете, выдвинутое Сталиным, не подсудным революционному трибуналу и оставил его без рассмотрения. Одновременно Мартову было вынесено «общественное порицание» за оскорбление Советского правительства[357].

Излагая все перипетии данного сюжета, я старался быть в максимальной степени объективным, приводя доводы и соображения приверженцев и той, и другой стороны. У каждой их них были свои резоны, свои сильные и слабые стороны. Но в конце концов, какие же выводы напрашиваются из рассмотрения всех обстоятельств, связанных с возможным участием Сталина в акциях по экспроприации и якобы имевшем место исключении его из партии за причастность к таковым? Объективность диктует необходимость воздержаться от категорических заключений, поскольку убедительных и неопровержимых доказательств, как в пользу положительного, так и отрицательного вывода в распоряжении исследователей этого периода политической карьеры Сталина нет. Обращает на себя внимание следующее: в ходе судебного разбирательства Сталин делал акцент на том, что никогда не исключался из партии. Прямого и недвусмысленного отрицания своей причастности к экспроприациям мы не находим в его выступлениях перед трибуналом. По крайней мере, в тех материалах суда, которые стали доступны общественности. Это косвенно может служить подтверждением того, что такое участие имело место. Если бы было иначе, то он несомненно использовал бы данный аргумент в своих обвинениях против Мартова.

Вторым моментом, заслуживающим внимания, является то, что иск Сталина к Мартову был фактически отклонен революционным трибуналом, состоявшим из большевиков, хотя и по чисто формальным основаниям. Это также может быть расценено как косвенное признание обоснованности обвинений, брошенных Мартовым. По крайней мере, такое решение опровергало утверждения в пристрастности суда. В пользу мнения о том, что суд был беспристрастный, говорит и то обстоятельство, что он согласился с доводами Мартова и его защитников о необходимости привлечь к выяснению истины свидетелей, причем преимущественно из числа меньшевиков, которые априори должны были давать показания против Сталина.

Учитывая же обстоятельства, о которых шла речь выше, а именно, что причастность в той или иной форме к подобным актам, как отмечалось на Лондонском съезде партии, можно было бы инкриминировать чуть ли не всему составу тогдашнего ЦК (а в нем большинство было за меньшевиками), складывается достаточно обоснованное представление о сугубо политической мотивации, лежавшей в основе обвинений, выдвинутых Мартовым против Сталина в 1918 году.

Давая обобщенную оценку этому сюжету из биографии Сталина, видимо, надо признать, что вся его политическая философия не только не отторгала, но и считала вполне допустимыми и даже необходимыми любые меры борьбы против режима, в том числе и акты экспроприации. Некоторые исследователи перекидывают логический мостик от этого факта к фактам широкомасштабных репрессий в период всевластия Сталина. Мол, с давних пор ему были абсолютны чужды какие-то сантименты и ограничения чисто морального порядка. Внешне подобные аналогии и умозаключения вроде бы оправданы и звучат убедительно. Но, на мой взгляд, при таком подходе фактически упускается из виду главная составляющая — а именно политическая мотивация действий. А именно она как раз и играла доминирующую роль не только в рассматриваемых эпизодах, но и во всей деятельности Сталина. Мне думается, что смотреть на сложные, глубокие и исключительно противоречивые общественные явления прежде всего через призму персональных качеств той или иной личности, даже обладавшей столь огромной властью, какой обладал Сталин, значит идти по самому легкому и вместе с тем неправильному пути. Такой путь не ведет к постижению истины. Разумеется, личные качества и особенности лидера играли важную роль, но не они в конечном счете определяли направление и сам характер развития политических процессов на том или ином историческом отрезке времени.

Чтобы завершить раздел об участии Кобы в экспроприациях, думается есть необходимость хотя бы в самом общем виде коснуться и вопроса о приписываемой ему причастности к прямым актам террора. В ряде публикаций, впервые появившихся в зарубежной печати еще тогда, когда Сталин находился на вершине власти, содержались утверждения и намеки на то, что Коба имел касательство к таким «делам», как убийство тифлисского военного диктатора генерала Грязнова 17 января 1906 года, убийство «отца» грузинского ренессанса И. Чавчавадзе 28 августа 1907 года (последний выступал с резкой критикой левых движений). Сюда же относилось и дело по убийству рабочего Жаринова, который якобы подвергся «устранению» за то, что выступал против террористических акций, и его товарищи опасались, что он может выдать их полиции. Словом, имелся целый набор сомнительных дел, с которыми пытались связать имя Кобы.

Надо прямо сказать, что за всеми этими обвинениями не было никаких, даже хотя бы отчасти правдоподобных, фактов и оснований. Многие биографы Сталина, даже крайне враждебно настроенные к нему, как, например, Троцкий, считали такие обвинения несерьезными. Но тем не менее подобные обвинения были живучи, ибо они подпитывались явно тенденциозными мотивами: провести прямую логическую связь между ними и позднейшими репрессиями Сталина. Здесь присутствовала своя железная логика мышления и доказательства: Сталин с ранних пор своей деятельности был чуть ли не помешан на терроре. По крайней мере, склонность к террору была ему присуща имманентно.

Вопросам репрессий в годы правления Сталина будет уделено особое внимание во втором томе работы. Сейчас же мне кажется достаточным указать на то, что поскольку обвинения в его адрес в связи с террором, относящиеся к периоду его подпольной работы, не подкрепляются никакими фактами и серьезными доводами, то и всерьез анализировать их нет необходимости. В данном случае это равносильно тому, чтобы доказывать, что он не был верблюдом. Кроме того, если говорить без всяких обиняков, грехов у Сталина по части террора и репрессий вполне достаточно, поэтому нет нужды навешивать на него те, к которым он был непричастен, или прикосновенность к которым более чем сомнительна. И в конце концов для нас первостепенное значение имеют не отдельные детали, хотя и они важны для правильной исторической оценки столь же крупной, сколь и противоречивой фигуры, какой был Сталина, а уяснение процесса формирования этой личности и то, к чему в итоге привел этот процесс.

В предшествующих разделах мне уже приходилось говорить о свойственном Сталину своеобразном стиле выражения своих мыслей, когда он охотно и умело использовал лексику религиозных писаний. Надо сказать, что в силу полученного им образования он прекрасно знал Священное писание и многое почерпнул из него не только в чисто содержательном плане, но и в смысле заимствования понятий и выражений. Нет необходимости убеждать, что сокровищница всех основных европейских, да и не только европейских, языков во многом обогатилась именно благодаря словам и выражениям, почерпнутым из Ветхого и Нового завета. Многие из них стали крылатыми и как бы изначально народными. Поэтому неудивительно, что даже для определения основных вех своей революционной деятельности он прибегал к использованию религиозной лексики.

Известному французскому естествоиспытателю XVIII века Бюффону принадлежит выражение: стиль — это человек. В приложении к Сталину это емкое определение кажется особенно удачным и уместным. Стиль его речи, да и манера политического мышления в целом, весьма выразительно характеризуют его как личность. Использование религиозных понятий и терминов в политической полемике, в формулировании важных государственных задач и т. п., к которым Сталин часто прибегал, очевидно, по его мнению, должно было служить максимально точному выражению мыслей, делать такие мысли понятными широкому кругу людей. И только заведомо предубежденный человек способен усматривать в этом лишь склонность к догматизму и катехизисному мышлению. По моему, именно те, кто так считает, как раз и проявляют приверженность к схематической и догматизированной манере мышления.