Читать онлайн «Политическая биография Сталина». Страница 234

Я не считаю, что в этих словах можно было усмотреть что-либо грубое или непозволительное, предпринятое «против» Вас, ибо никаких других целей, кроме цели быстрейшего Вашего выздоровления, я не преследовал. Более того, я считал своим долгом смотреть за тем, чтобы режим проводился. Мои объяснения с Н. Кон. подтвердили, что ничего, кроме пустых недоразумений, не было тут да и не могло быть.

Впрочем, если Вы считаете, что для сохранения «отношений» я должен «взять назад» сказанные выше слова, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чем тут дело, где моя «вина» и чего, собственно, от меня хотят.

И. Сталин.»[1057]

Письмо В.И. Ленина и ответ И.В. Сталина хранились в официальном конверте Управления делами Совнаркома, на котором было помечено: «Письмо В.И. от 5/III — 23 г. (2 экз.) и ответ т. Сталина, не прочитанный В.И. Лениным. Единственные экземпляры».

Завершая, повествование о личных сюжетах из отношений между Лениным и Сталиным, можно отметить, что они сыграли свою существенную роль в развитии политического конфликта между ними. Со стороны Ленина четко проглядывает линия резкой отчужденности, почти неприкрытой враждебности, ультимативный тон. Можно сказать, что он публично бросил Сталину перчатку (иначе зачем было чисто личное письмо адресовать в копиях Каменеву и Зиновьеву). И это был не просто личный вызов, а вызов политический, со всеми вытекающими из этого факта последствиями.

Сталин ответил отнюдь не с холопским испугом. Он проявил не только свое упрямство, отказываясь признать свою вину, но и вообще непонимание того, зачем из-за такого, казалось бы мелкого эпизода, заваривать «такую кашу». Его извинение звучит вымученным, сугубо казенным. Не случайно, что Каменев в тот же день, 7 марта, в письме Зиновьеву так комментировал развитие событий: он сообщал, что Ленин «послал Сталину (копия мне и тебе) персональное письмо, которое ты, наверно, уже имеешь. Сталин ответил весьма сдержанным и кислым извинением, которое вряд ли удовлетворит Старика»[1058].

Логично предположить, что последнее, уже ультимативное письмо Сталин воспринял как логическое продолжение серии политических атак, обрушившихся на него со стороны Ленина в последнее время. Он, безусловно, увязывал политические обвинения в свой адрес с личными нападками Ленина и отдавал отчет в серьезности своего положения. И тем не менее поведение Сталина в этот трудный для него период не отличалось признаками нервозности, а тем более паники. По крайней мере, исторические источники не опровергают данное предположение.

Трудно сказать, какой была бы реакция Сталина, если бы Ленин не находился в столь болезненном состоянии, о чем Сталин безусловно был осведомлен. Принимая во внимание свойства его характера, а также убежденность в своей полной правоте, можно предположить, что ответ его Ленину носил примерно такой же характер. По крайней мере совершенно очевидно, что над политической судьбой Сталина нависла, может быть, самая серьезная угроза за всю его карьеру в большевистской партии. И надо сказать, что фатальное ухудшение личных отношений с вождем выступало не в качестве самой большой опасности, перед которой он оказался весной 1923 года. Значительно более глубокий и более серьезный характер носили политические аспекты конфликта с Лениным. Хотя при этом не надо упускать из вида то, что я уже писал выше об отсутствии разногласий между ними по коренным вопросам политики. При всей серьезности нынешние их разногласия не могли поставить Ленина и Сталина по разные стороны политических баррикад.

Перейдем теперь к рассмотрению конкретных политических моментов, содержавшихся в ленинском письме к съезду. Прежде всего тех, что имеют непосредственное отношение к Сталину.

Через все ленинское письмо красной нитью проходит его обеспокоенность проблемой сохранения единства партии, лихорадочный поиск путей и средств преодоления раскола внутри руководства. Важно обращать внимание не только на то, что он пишет, но и на то, о чем он умалчивает, но что само собой читается между строк. Все содержание и тональность, в котором выдержано письмо к съезду, невольно подталкивает к выводу: раскол партийного руководства вождь считал более чем вероятным, в каком-то смысле даже неотвратимым. Отсюда жесткость характеристик, открытое и чрезвычайно акцентированное подчеркивание опасности такого раскола. Апеллируя к невидимым делегатам съезда (а, возможно, скорее всего к своим соратникам, поскольку у Ленина не могло быть твердой уверенности, что его письмо станет известно делегатам предстоявшего XII съезда партии) он пишет:

«Я советовал бы очень предпринять на этом съезде ряд перемен в нашем политическом строе…

В первую голову я ставлю увеличение числа членов ЦК до нескольких десятков или даже до сотни. Мне думается, что нашему Центральному Комитету грозили бы большие опасности на случай, если бы течение событий не было бы вполне благоприятно для нас (а на это мы рассчитывать не можем), — если бы мы не предприняли такой реформы…

Такая реформа значительно увеличила бы прочность нашей партии и облегчила бы для нее борьбу среди враждебных государств, которая, по-моему мнению, может и должна сильно обостриться в ближайшие годы. Мне думается, что устойчивость нашей партии благодаря такой мере выиграла бы в тысячу раз.

Под устойчивостью Центрального Комитета, о которой я говорил выше, я разумею меры против раскола, поскольку такие меры вообще могут быть приняты…

Наша партия опирается на два класса и поэтому возможна ее неустойчивость и неизбежно ее падение, если бы между этими двумя классами не могло состояться соглашения. На этот случай принимать те или иные меры, вообще рассуждать об устойчивости нашего ЦК бесполезно. Никакие меры в этом случае не окажутся способными предупредить раскол. Но я надеюсь, что это слишком отдаленное будущее и слишком невероятное событие, чтобы о нем говорить.

Я имею в виду устойчивость, как гарантию от раскола на ближайшее время, и намерен разобрать здесь ряд соображений чисто личного свойства»[1059].

И затем Ленин переходит об общеполитических и теоретических рассуждений, которые сами по себе едва ли могли сыграть сколько-нибудь значительную роль в качестве противовеса расколу партии, к оценке личных качеств виднейших представителей тогдашнего руководства ЦК. Много домыслов и предположений высказывалось в связи с тем выбором лиц, на которых Ленин счел необходимым остановиться в своем завещании. До сих пор в историографии данной проблемы нет единой и достаточно обоснованной позиции, объясняющей включение одних и исключение других из списка подлежащих, так сказать, ленинской аттестации. В этом вопросе много неясных, и, видимо, мало доступных для обоснованного исторического объяснения, моментов. Почему, например, из их числа выпали члены Политбюро Рыков и Томский, игравшие в дальнейшем видную роль в партии? Рыков, к тому же, стал преемником Ленина на посту председателя Совнаркома. Почему в нем уделено внимание Пятакову, и тогда, и впоследствии игравшего довольно скромную роль. Перечень этот можно продолжить. Но это мало что прояснит.

Вообще говоря, ленинскому письму к съезду присуща определенная двойственность. Он говорит о том, что гарантией против раскола в партии может стать увеличение численного состава ЦК и в то же время выражает сомнение насчет того, что это может принести необходимый результат в случае нарушения отношений между рабочим классом и крестьянством. В этом заложено понимание первостепенной роли прежде всего факторов глубинного объективного порядка, а не каких-то чисто организационных мер, какими бы радикальными они ни были. Ленин дает емкие и разносторонние характеристики ведущих партийных деятелей, но центр тяжести его высказываний лежит явно в критической плоскости. Отсюда, следуя строгой логике, надлежит сделать вывод, что никто из тогдашних ведущих политических фигур в большевистском руководстве, собственно, не мог претендовать на роль политического лидера. Каких-либо других лиц он не называет, и создается невольное впечатление, что партии, собственно, и не из кого выбирать преемника Ленина. Нет в его письме и четкого указания на необходимость ввести институт коллективного руководства как хотя бы паллиативного противовеса тенденциям к расколу и обострению внутрипартийной борьбы. Словом, многие аспекты ленинского завещания вызывают вопросы, ответа на которые мы там не находим.

Вернемся, однако, к квинтэссенции ленинского завещания, к характеристике двух главных претендентов на роль лидера — Сталина и Троцкого. «Я думаю, — диктовал Ленин — что основным в вопросе устойчивости с этой точки зрения являются такие члены ЦК, как Сталин и Троцкий. Отношения между ними, по-моему, составляют большую половину опасности того раскола, который мог бы быть избегнут и избежанию которого, по моему мнению, должно служить, между прочим, увеличение числа членов ЦК до 50, до 100 человек.