Читать онлайн «Политическая биография Сталина». Страница 227

Начну с последнего вопроса, риторически поставленного Троцким: действительно ли Ленин обращался к Сталину с такой просьбой? На него частично отвечает в своих рассуждениях сам Троцкий, хотя и тщательно вуалирует свою позицию. Приведенные выше факты доказывают, что такое обращение действительно имело место. Это подтверждается, как воспоминаниями М.И. Ульяновой, так и записью, сделанной лечащим врачом А.М. Кожевниковым. Вот эти свидетельства (хотя они довольно обширные, но их привести необходимо в интересах полной достоверности):

«30 мая (имеется в виду 1922 г. — Н.К.), — пишет М.И. Ульянова, — Владимир Ильич потребовал, чтобы к нему вызвали Сталина. Уговоры Кожевникова отказаться от этого свидания, так как это может повредить ему, не возымели никакого действия. Владимир Ильич указывал, что Сталин нужен ему для совсем короткого разговора, стал волноваться, и пришлось выполнить его желание. Позвонили Сталину, и через некоторое время он приехал вместе с Бухариным. Сталин прошел в комнату Владимира Ильича, плотно прикрыв за собою, по просьбе Ильича, дверь. Бухарин остался с нами и как-то таинственно заявил: «Я догадываюсь, зачем Владимир Ильич хочет видеть Сталина». Но о догадке своей он нам на этот раз не рассказал. Через несколько минут дверь в комнату Владимира Ильича открылась и Сталин, который показался мне несколько расстроенным, вышел. Простившись с нами, оба они (Бухарин и Сталин) направились мимо Большого дома через домик санатория во двор к автомобилю. Я пошла проводить их. Они о чем-то разговаривали друг с другом вполголоса, но во дворе Сталин обернулся ко мне и сказал: «Ей (он имел в виду меня) можно сказать, а Наде (Надежде Константиновне) не надо». И Сталин передал мне, что Владимир Ильич вызывал его для того, чтобы напомнить ему обещание, данное ранее, помочь ему вовремя уйти со сцены, если у него будет паралич. «Теперь момент, о котором я Вам раньше говорил, — сказал Владимир Ильич, — наступил, у меня паралич и мне нужна Ваша помощь». Владимир Ильич просил Сталина привезти ему яду. Сталин обещал, поцеловался с Владимиром Ильичом и вышел из его комнаты. Но тут, во время нашего разговора, Сталина взяло сомнение: не понял ли Владимир Ильич его согласие таким образом, что действительно момент покончить счеты с жизнью наступил и надежды на выздоровление больше нет? «Я обещал, чтобы его успокоить, — сказал Сталин, — но, если он в самом деле истолкует мои слова в том смысле, что надежды больше нет? И выйдет как бы подтверждение его безнадежности?». Обсудив это, мы решили, что Сталину надо еще раз зайти к Владимиру Ильичу и сказать, что он переговорил с врачами и последние заверили его, что положение Владимира Ильича совсем не так безнадежно, болезнь его не неизлечима и что надо с исполнением просьбы Владимира Ильича подождать. Так и было сделано.

Сталин пробыл на этот раз в комнате Владимира Ильича еще меньше, чем в первый раз, и, выйдя, сказал нам с Бухариным, что Владимир Ильич согласился подождать и что сообщение Сталина о его состоянии со слов врачей Владимира Ильича, видимо, обрадовало, А уверение Сталина, что когда, мол, надежды действительно не будет, он выполнит свое обещание, успокоило несколько Владимира Ильича, хотя он не совсем поверил ему: «Дипломатничаете, мол»»[1022].

Подтверждается это и следующим фактом: врач А.М. Кожевников об этом визите и теме разговора сделал пометку: «Приезжал Сталин. Беседа о suicidium (самоубийстве — лат.)»[1023].

Мне представляется, что рассмотрение данного вопроса вполне определенно выявило следующие моменты:

Во-первых, болезнь Ленина стала одной из тех осей, вокруг которых развертывались важнейшие политические процессы в партии и стране в тот период. Трагедия Ленина в каком-то смысле превратилась в инструмент острейшей политической борьбы, развернувшейся в партийных верхах. Но было бы упрощением все причины и пружины этой борьбы выводить и тем более сводить исключительно к болезни вождя. Первоосновы и подспудные причины ее имели более глубокие социально-экономические и политические корни. Однако бесспорно и то, что болезнь Ленина наложила на все процессы, протекавшие в партии и стране, свою неизгладимую печать. Сама болезнь Ленина из его личной трагической проблемы превратилась в факт, имевший огромные исторические последствия.

Во-вторых, отношения Сталина с Лениным во время болезни последнего претерпели серьезные изменения в силу причин, о которых шла речь выше. И хотя имеется достаточно свидетельств, говорящих о том, что Ленин весьма критически относится к Сталину, в том числе и в личном плане, не говоря уже о политических мотивах, все-таки он не рассматривал его в качестве своего политического противника. Более того, их отношения ухудшились на базе разногласий и различных подходов к решению конкретных практических проблем, которые, если бы Ленин не был в таком болезненном состоянии, вполне бы могли найти свое разрешение в ходе самой практической работы. Поэтому все утверждения о фатальном политическом разрыве между Лениным и Сталиным мне видятся несколько поверхностными, не учитывающими многие объективные реальности той эпохи. В конце концов их объединяло общее дело, которому они посвятили свою жизнь. А это не второстепенный, а решающий фактор, коль речь идет о серьезных исторических выводах.

И, наконец, о мифе, согласно которому Сталин прямо или косвенно причастен к безвременной кончине Ленина. Сама смерть Ленина, как об этом свидетельствуют неоспоримые факты чисто медицинского свойства, не была безвременной. Тяжесть его болезни и ход ее течения заставляют подумать скорее о том, что благодаря многим факторам, в том числе и силе его характера и воли, наступление трагической развязки удалось растянуть на несколько лет. Фатальный конец был неотвратим. И то, что Ленин желал избавить себя от страданий беспомощного инвалида, вполне понятно и объяснимо. Особенно для такой личности, как Ленин. Но с точки зрения господствовавшей тогда революционной морали подобный акт мог бы рассматриваться в партии и стране как акт малодушия. Естественно, что руководство партии самым тщательным образом скрывало ото всех (за исключением самого что ни есть узкого круга лиц) реальную ситуацию со здоровьем Ленина и даже сеяло неоправданные иллюзии. А о самом желании Ленина добровольно уйти из жизни, если она станет сплошным кошмаром и мучением, разумеется, никто из его соратников в то время и не мог говорить. Это относилось к числу величайших партийных и государственных тайн.

Есть все основания сделать вывод: Сталин никоим образом не причастен к смерти Ленина. Измышления об отравлении им Ленина относятся к разряду злонамеренных инсинуаций, которые до сих пор продолжают существовать вопреки всем объективным фактам. Их живучесть искусственно поддерживается до наших дней с помощью различных средств. Чему в немалой степени способствуют и некоторые недостаточно ясные и порой противоречивые свидетельства участников событий тех далеких дней.

Что же касается роли Троцкого во всем этом «ядовитом заговоре», то мне хотелось бы ответить на этот вопрос словами Луиса Фишера из его книги о Ленине. Она заканчивается буквально следующим пассажем: «Настоящий вопрос заключается вот в чем: почему Троцкий хранил эту «тайну» до 1939 года? Его выслали из СССР в 1929 году. За эти 10 лет он написал несколько книг и десятки статей. Сталин был его политическим врагом, и он не щадил обвинений по его адресу. Самым худшим обвинением могло быть обвинение в убийстве Ленина. Но целое десятилетие Троцкий ни словом не упомянул об этом, не позволил себе и намека на что-нибудь подобное.

В истории болезни Ленина за последний год его жизни, с февраля 1923 года по январь 1924, ничто не подтверждает сенсационного подозрения, будто Ленина отравил Сталин»[1024].

Закончив этот раздел, я четко осознал, что вопрос о причастности Сталина к насильственной смерти Ленина, не только не исчезнет из соответствующих исторических исследований и со страниц газет и журналов, с экранов телевизоров. В зависимости от потребностей политической конъюнктуры (а она непредсказуема и весьма подвижна) эта проблема не раз еще будет товаром, который охотно станут предлагать вниманию читателей самой разной ориентации. Но такова уж как будто предписанная самой судьбой участь исторических сюжетов подобного рода. Они никогда не умирают, хотя давно уже мертвы сами участники событий. В этом состоит и привлекательная, и в чем-то трагикомическая сила реальной канвы самой истории.

Роль завещания Ленина в политической судьбе Сталина, особенно в 20-годы, можно уподобить дамоклову мечу, висевшему над ним и постоянно угрожавшему обрушиться на его голову. Именно политическое завещание в силу развития исторических событий того времени превратилось в главное орудие противников генсека, ставивших под вопрос не только общую стратегическую линию развития страны, выдвинутую Сталиным, но и вообще его моральное право занимать высший пост в партии. Опираясь на критические высказывания Ленина в адрес Генерального секретаря и рекомендации относительно целесообразности его смещения с этого поста, оппоненты Сталина сделали само завещание Ленина неким новым священным Заветом, якобы оставленным основателем большевизма в качестве неуклонного руководства к действию на будущее.