Читать онлайн «Политическая биография Сталина». Страница 157

Измученный и разоренный войною народ уже заплатил за этот опыт тысячами жизней и принужден будет заплатить десятками тысяч, что надолго обезглавит его.

Эта неизбежная трагедия не смущает Ленина, раба догмы, и его приспешников — его рабов. Жизнь, во всей ее сложности, не ведома Ленину, он не знает народной массы, не жил с ней, но он — по книжкам — узнал, чем можно поднять эту массу на дыбы, чем — всего легче — разъярить ее инстинкты. Рабочий класс для Лениных то же, что для металлиста руда. Возможно ли — при всех данных условиях — отлить из этой руды социалистическое государство? По-видимому — невозможно; однако — отчего не попробовать? Чем рискует Ленин, если опыт не удастся?

Он работает как химик в лаборатории, с тою разницей, что химик пользуется мертвой материей, но его работа дает ценный для жизни результат, а Ленин работает над живым материалом и ведет к гибели революцию. Сознательные рабочие, идущие за Лениным, должны понять, что с русским рабочим классом проделывается безжалостный опыт, который уничтожит лучшие силы рабочих и надолго остановит нормальное развитие русской революции»[690].

Можно было бы продолжить список обвинений, выдвинутых одним из тех, кого с полным основанием считали интеллектуальной совестью революционной России. Думается, что большевикам, в том числе Ленину и Сталину, тяжело было читать столь нелестные и казавшиеся вполне обоснованными, полные страсти и возмущения, вердикты в свой адрес. Особенно возмущала Горького политика удушения свободы слова, сразу же принятая на вооружение свершившейся революцией. Действительно, невообразимым парадоксом представлялся факт того, что революция, совершенная во имя свободы, выступает в роли душителя этой свободы. На страницах большевистских газет предпринимались попытки как-то сгладить мощное негативное впечатление для большевиков от публикуемых статей. Но контрдоводы выглядели неубедительными, если не сказать жалко-беспомощными. Их эффект скорее был отрицательным, чем положительным. Примечательно одно обстоятельство: в полемику с Горьким не вступал ни один сколько-нибудь авторитетный и влиятельный представитель большевистской верхушки, в том числе и Сталин. Попытался было это сделать Зиновьев, вызвавший Горького на публичный диспут, но последний едко заметил, что он не оратор, не любит публичных выступлений и «недостаточно ловок для того, чтобы состязаться в красноречии с профессиональными демагогами»[691].

На протяжении более чем полугода Горький выступал в роли самого авторитетного и непримиримого обличителя новой власти. Можно было бы подумать, что «буревестник революции» уподобился гагарам: «им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает».

Однако в действительности все обстояло не так уж просто, как кажется на первый взгляд. Не один Горький оказался под гнетущим воздействием хаоса, разрухи, разнузданных погромов, всяческого рода запретов и репрессий, неизбежно сопряженных с революцией в такой стране, какой тогда была Россия. По мере того, как ситуация становилась все более определенной, по ходу того, как резко поляризовались силы революции и контрреволюции, по мере того, как росла поддержка политики большевиков со стороны основных масс населения трудовой России, и у людей типа Горького стало меняться отношение к большевикам и проводимой им политике. Разумеется, он не открестился от своих наиболее убедительных упреков в отношении большевиков по части удушения свободы слова и других завоеваний Февраля. Но в целом к маю 1918 года в статьях Горького стали звучать несколько иные мотивы, да и сама направленность и тональность «несвоевременных мыслей» претерпели заметную эволюцию. Об этом, в частности, свидетельствуют следующие его строки: «Но, если вам угодно, то и о большевиках можно сказать нечто доброе, — я скажу, что, не зная, к каким результатам приведет нас, в конце концов, политическая деятельность их, психологически — большевики уже оказали русскому народу огромную услугу, сдвинув всю его массу с мертвой точки и возбудив во всей массе активное отношение к действительности, отношение, без которого наша страна погибла бы.

Она не погибнет теперь, ибо народ — ожил и в нем зреют новые силы, для которых не страшны ни безумия политических новаторов, слишком фанатизированных, ни жадность иностранных грабителей, слишком уверенных в своей непобедимости»[692].

Подобная эволюция говорит сама за себя: она — свидетельство не конформизма писателя, в котором кое-кто склонен его упрекать, а признак того, что контуры революции стали обозначаться все более четко и определенно. Широким массам населения по-прежнему жилось исключительно трудно, порой невыносимо тяжело. Но в массовом сознании росло и все более укреплялось понимание того, что большевики, в отличие от Временного правительства и его опоры — кадетов, эсеров, меньшевиков, националистов всех мастей, — стали не на словах, а на деле проводить в жизнь те обещания, на волне которых они, собственно, и были вознесены на вершины власти.

Французский социалист Жорес как-то заметил, что революции — это варварская форма прогресса, имея в виду те потрясения и невзгоды, которые ее сопровождают. Однако — и это блестяще подтвердилось на истории России — реальная обстановка нередко складывается таким образом, что именно через варварскую форму прогресса народам приходиться пройти, чтобы обеспечить свое дальнейшее развитие. Ведь совершенно не случайно годовщины революции во многих странах широко празднуются и отмечаются в качестве национальных праздников. Хотя многие из них также не носили благопристойного и мирного характера и сопрягались с колоссальными потрясениями и огромными человеческими жертвами.

Все эти исторические экскурсы и реминисценции нацелены не на то, чтобы априори оправдать и обелить те или иные политические действия Сталина в условиях борьбы за утверждение революционных порядков. Цель состоит в ином — более полно и по возможности объективно обрисовать исторический фон, конкретные обстоятельства, в которых ему приходилось действовать.

Как уже отмечалось, среди самых жгучих вопросов, вставших перед новой властью, первое место в тот период занимал вопрос о войне и мире. От его решения зависела не только судьба большевистского правительства, но и, по существу, судьба всей страны. Геополитическая стратегия Германии в отношении России, коротко говоря, сводилась к превращению последней в зависимое от Германии государство, что в корне меняло мировые позиции последней и в определенной степени предрешало исход продолжавшейся мировой войны. Достижение этой стратегической цели мыслилось посредством раздробления России на мелкие государственные образования. Вторым элементом этих замыслов было присоединение к Германии прибалтийских российских губерний и создание на восточных границах своеобразного санитарного кордона. Национальные окраины России, включая Украину, часть Польши, Грузию и т. д., сохраняя формальный суверенитет, фактически превращались в протектораты Германии. Важнейшей составной частью этих фактически колонизаторских планов являлось создание таких экономических, политических и иных условий, при которых Россия на деле превращалась в экономический придаток Германской империи. Суммируя, можно сказать, что речь шла о ликвидации России как великого государства, о возвращении ее к границам чуть ли не допетровских времен. И одна из неоспоримых заслуг большевиков заключалась в том, что им удалось, опираясь на поддержку народа, независимо от политических симпатий и антипатий различных слоев его, предотвратить такой оборот событий. В этом контексте абсолютно не выдерживает критики мысль, высказанная крупным писателем и, к сожалению, мелкомасштабным политическим мыслителем В. Набоковым, который в статье к 10-й годовщине Октябрьской революции, писал с чувством глубочайшей печали: «…Мы верны той России, которой могли гордиться, России, создавшейся медленно и мерно и бывшей огромной державой среди других огромных держав. А что она теперь, куда ж ей теперь, советской вдове, бедной родственнице Европы?»[693] История Советского Союза всем доказала, что она не осталась бедной родственницей Европы, участь которой кое-кто ей уготавливал. Советская Россия стала надеждой и спасительницей цивилизованной Европы от гитлеровского варварства. Но это все еще предстояло пережить. В тот же исторический период, о котором идет сейчас речь, вопрос стоял ни больше, ни меньше, как о самом существовании России как единого и суверенного государства.

Октябрьская революция, приход большевиков к власти, первоначальный этап фактического паралича системы политического, хозяйственного и иного управления — все это вдохнуло новые надежды в умы и сердца германских неоколонизаторов. Им казалось, что создались наиболее благоприятные, прямо-таки уникальные условия для претворения в жизнь своих замыслов.