Читать онлайн «Повседневная жизнь Москвы на рубеже XIX—XX веков». Страница 97

Играли ещё в «Три карты», или в «Три листика». На рынке или гулянье можно было заметить человека, сидящего на земле или камне, который бросал на землю три карты и кричал: «Вот туз, краля (дама) и шестёрка! Теперь я бросаю их наземь… подымешь туза — выиграл, не подымешь — проиграл». Вокруг человека собирался народ. Люди следили за ним и стремились понять, как он бросает карты, чтобы найти туза. Потом, под влиянием азарта, кто-то ставил двугривенный или пятиалтынный и внимательно следил за тем, как «банкомёт» бросает карты. Выиграл! — радуется он, подняв туза. А «банкомёту» только это и нужно: «Увяз коготок — всей птичке пропасть». Удача засасывает, и игрок продолжает делать ставки, хотя давно уже ему не попадался туз, а тащил он одну за другой то «кралю», то шестёрку, пока не оставлял все свои кровные ловкому прохвосту. В подобные игры москвичи играли и в Сокольниках, на Воробьёвых горах, а также у Сухаревой башни. Тут же кружили и «подставные» игроки, которые «выигрывали» и тем завлекали легковерных «халявщиков». В предвоенные годы игра шла и на Птичьем рынке, на Трубной площади. Разница лишь в том, что в каком-нибудь 1903 году играли на копейки, а в 1914-м — на рубли.

Довольно колоритным московским местом был Конный рынок. Горы глины, ухабы, песочная дорога, тележки, хомуты, а главное, лошади — вот что составляло фон для деятельности на нём людей. Среди них и воронежские «степняки», и тамбовские «рогаля», и тульские «лошадёры», и симбирские «жваки». На рынке этом торговали настоящие конные торговцы, которые пригоняли в Москву на продажу целые косяки лошадей из Сибири и степных губерний. Они брались из табунов и кроме аркана и недоуздка никакой упряжи не знали. Объезжать их было делом покупателей. Договорившись о продаже, покупатель и продавец ехали к покупателю на квартиру за расчётом, а лошадей оставляли на рынке под присмотром людей покупателя. Чаще всего покупалось по три — пять лошадей. Иногда косяки, раскупленные барышниками, разводились по конюшням, где их «обуламывали» и приучали возить сани и дрожки, а потом снова приводили на рынок и продавали, но уже дороже: вместо 225 рублей, например, — за 350. Особую касту на Конном рынке представляли собой «яманы» — конные барышники, приходившие на него с пустым карманом и кнутом. Действовали они шайками. Были среди них и «наводчики», и «поднатчики», и те, кто «хрял за мазом» — подыскивал «клиента». У них был свой язык Лошадь они могли назвать «карюхой», 3 рубля они называли «уралкой», 10 — «жирмасом», 100 — «кипчагом», 200 — «душелем», 300 — «трушелем», а 1000 — «косулей». Покупатель на их языке назывался «мазом», непонимающего покупателя называли «яманный маз»; вместо того чтобы спросить: «Водкой поил?» — спрашивали: «Бусовки давал?» — а вместо того чтобы сказать: «Ни черта не стоит», говорили: «Кар прокарес» и т. д. Разыгрывали и морочили голову неопытным людям, прежде всего извозчикам, обирая их.

На Трубной площади многие годы существовал Птичий рынок Здесь собирались охотники: борзятники, ружейники, голубиные, перепелятники и пр. Раньше они торговали на Лубянке. Продавали голубей: чигравых (чиграшей, по-нашему), козырных, турманов, чистых, трубастых, чёрно-пегих, красно-пегих и пр. Голубятники — это, как говорится, особая статья. Большинство их составляли мальчишки 12–15 лет. Было немало среди них и тех, кто постарше. Встречались среди голубятников и пожилые люди. Все они собирались у своих голубятен и, выпустив голубей на волю, кричали и свистели им вслед, размахивали длинными жердями, подбрасывали в небо голубей, которых держали в руке. Голуби кружили над домами, а голубятники не давали им сесть на крыши. Тех, которые садились, сгоняли не только криком, но и камешками. Полетав, голуби возвращались в голубятню. Бывало, что в этой компании попадался чужой голубь. Тогда голубятник завлекал его в голубятню, а когда тот садился на верёвочную сетку так называемого «тайника», дёргал за верёвочку и чужой голубь попадался в ловушку. Нередко это приводило к серьёзным конфликтам между голубятниками.

По воскресеньям на «Трубе» продавали также рыбок с аквариумами и собак При этом дворняг выдавали за породистых: водолаза, овчарку, а то и за сенбернара. Если продать не удавалось — отдавали живодёру — всё-таки на шкалик хватало. Встречались там известные охотники: купец Полубешенцев, крестьянин-силач Дмитрий Большой, мясник Павел Иванович Богатырёв. Сюда в клетках привозили с окрестных деревень на продажу птиц: кур, гусей, уток, индюшек Продавцы довольно бесцеремонно обращались с этими несчастными. Мало того что их держали в тесных клетках, но ещё по несколько раз в день вынимали их оттуда через узкие отверстия за шею, а те истошно кричали, трепеща крыльями. Кругом валялись пух, перья. Здесь же, на Трубной площади, шла торговля и певчими птицами. Соловьи «знаменитых напевов», певшие, как тогда говорили, «полным ходом», ночные соловьи, разные канарейки — все эти говорящие, поющие и свистящие представители пернатых составляли страсть и интерес немалого количества москвичей и жителей окрестных губерний.

Вернусь, в связи с этим, к воспоминаниям дяди Мити. Вот что он рассказывал по этому поводу: «…Ходили мы в деревню, где жил брат нашего дворника Серёжи Медовика, бывшего рядового Свеаборгского полка, стоявшего в Финляндии. Сергей, рассказывая о Финляндии, цитировал финнов, которые, не любя русских, говорили: „Сатана, перкеля, русана нет добра“, — ставя во всех словах ударение на первом слоге. Мешая русские и финские слова, они добавляли к русскому „сатана“ финское „перкеле“, что значит чёрт. Сергей был большим любителем птиц, как и вся его деревня. Его брат Андрей, как и большинство жителей деревни, был ловцом птиц. Пётр Николаевич, брат нашего отца, тоже был любителем птиц. На этой почве он сдружился с Сергеем, тогда ещё солдатом. Сергей разговаривал с птицами, насвистывая им, а они ему отвечали. Так вот Пётр Николаевич и Василий (мой отец. — Г. А) ходили в деревню… с наслаждением пили у Андрея Медовика из крынок холодное топлёное молоко, покрытое сверху красновато-коричневой корочкой, под которой густел толстый слой сливок. Крынки с топлёным молоком жители деревни, укрыв тряпками с завёрнутыми в них пучками соломы, возили продавать на рынок Иногда Пётр Николаевич ездил с Сергеем в Москву, на Трубную площадь, на „Трубу“, как её тогда называли, где был птичий торг. Там они слушали пение птиц, выбирали птиц для покупки, при этом Серёжа консультировал. Потом заходили в трактир на Трубной площади, где тоже слушали птиц. Напившись чаю и купив птиц, они довольные возвращались домой». С той поры прошло почти 100 лет, чего только не произошло за это время на нашей земле, а обаяние той мирной жизни с её тихими радостями не может затмить никакой социальный и технический прогресс. И пение птиц, и крынки с топлёным молоком, и тёплый деревенский хлеб не могут оставить нас равнодушными, а ароматы прошлого нам так же милы и приятны, как и нашим предкам.

Зачем рекламировать свежие слоёные булочки, пахнущие ванилью? Достаточно пройти мимо булочной, и своим ароматом они сами привлекут ваше внимание. Не знаю запаха лучше, чем запах свежеиспечённого хлеба. К началу XX века в Москве насчитывалось 340 булочных. Те из них, в которых не пекли хлеб, назывались «холодными». Те же, в которых хлеб выпекали, были особо любимы москвичами. С детства помню «обалденный» запах свежего хлеба, когда проходил по Сретенке мимо булочной-пекарни, принадлежавшей когда-то всё тому же булочнику Филиппову. А кто из нас не любил бублики по 6 копеек, обсыпанные маком, или гладкие — за 5 копеек? Ими торговали прямо из окошка на улице Чехова (Малой Дмитровке). А в Филипповской булочной-кондитерской на улице Горького ещё в 80-е годы прошлого века можно было, отстояв небольшую очередь, взять стакан горячего кофе со сладким сгущённым молоком за 11 копеек или какао и бублик, а то и пирожное «картошку» за 22 копейки, коричневую, с белыми росточками из крема. А 100 лет тому назад и более москвичей, у которых водились деньги, радовали кондитерские «Сиу» и «Альберт» на Тверской, «Каде» (бывшая «Трамбле») в доме 5 по Петровке, которую снесли, Крейтнера — в Столешниковом переулке, на углу Мясницкой и Чистых прудов находилась булочная Виноградова, где можно было попить кофе с жареными пирожками.

В 1882 году при проверке Московской трактирной депутацией положения дел в области торговли пирожками, кофе и шоколадом для употребления на месте в кондитерских и булочных оказалось, что из восьми кондитерских одна вела эту торговлю уже более тридцати лет, а две — более двадцати. Не один год такую торговлю вели и другие кондитерские. Таким образом, за все эти годы в Москве успели сложиться порядки и привычки, связанные с этим видом торговли, и накопиться вопросы в области общественного питания. Одним из главных вопросов был акцизный. Кондитерские, о которых шла речь, акцизов тогда не платили. Это не устраивало местные власти, и они настаивали на их взыскании с булочных и кондитерских, которые продают для употребления на месте пирожки, шоколад и кофе. Дума с этим мнением не согласилась. В её решении по этому поводу говорилось: «Если можно запретить и фактически не допускать потребления на месте кофе и шоколада, то сделать тоже относительно других товаров, и в частности кулебяк, нет возможности. Ни городскому управлению, ни содержателю кондитерской или булочной нет возможности уследить, чтобы публика в заведении не ела пирожки, кулебяки или конфекты. Запрещение потреблять эти припасы ни к чему не может привести, кроме неудовольствия публики». Трудно с этим не согласиться, хотя в наше время человека, проглотившего с голода в столовой самообслуживания что-нибудь до того, как он подошёл к кассе, ждала гневная, осуждающая речь женщины, стоявшей на раздаче, или кассирши.