Читать онлайн «Социальное прогнозирование». Страница 84

В этой связи представляет интерес многотысячелетний опыт средиземноморской алкогольной цивилизации, выявивший оптималь­ные дозы приема алкоголя по семи его конструктивным функциям:

• Пиво и некоторые сорта сухого вина для обострения наслажде­ния при утолении жажды (разжигаемой, если надо, разными соле­ньями). Маленькими глотками на протяжении часа‑полутора доза­ми 0,5 л. на мужчину и 0,3 л. на женщину.

• Коктейль для оживления длительной беседы (маленькими глот­ками 20—40 г. на протяжении одного‑двух часов).

• Аперитив для обострения аппетита перед едой (15 г. залпом).

• Столовое вино для запивания еды за обедом и ужином (100– 150г.). При любых тостах бокал только пригубливается.

• Десертное вино для запивания фруктов (включая шампанское). Та же доза и та же процедура при тостах.

• Водка, коньяк или ликер по выбору (только одно что‑нибудь!) для оживления беседы на сытый желудок за чаем после обеда или ужина. Доза – 15 г. маленькими глотками на полчаса‑час.

• Лечебное вино (кагор выздоравливающему, водка с перцем озябшему и т.п.). Доза 30—50 г. Вино – мелкими глотками, водку – залпом.

Следует уточнить, что чуда не произойдет. Алкоголь свое черное дело сделает. Напомним, что во Франции – 5 млн. алкоголиков на 50 млн. населения, и каждый из них – отнюдь не подарок. Но это – не столь буйные алкоголики, как наши туземные. Главное же, перечис­ленные процедуры позволяют полностью получать все, что вы ожи­даете от алкоголя, но в десятки раз дешевле и без тех ужасающих последствий, когда дозы удесятеряются, а похмелье – ужасающе.

Народы России в данном отношении, как уже говорилось, сна­чала шли в общем русле «алкогольной цивилизации» Северной Ев­ропы, а затем, после появления в XVI в. крепких спиртных напитков, пути разошлись: германцы, от англичан до шведов, постепенно «перебежали» в романский лагерь, а восточные славяне и угро‑финны (исключая Венгрию, но включая Финляндию) пошли своим путем. Польша в данном отношении составила как бы «буферное простран­ство» с элементами той и другой культуры, преимущественно пос­ледней.

Это не могло объясняться экономическими причинами (в Финляндии и России разная экономика, а пьют одинаково). Не могло объясняться и расовыми причинами (финны и венгры – одного племени, а пьют различно). Кроме того, те же финны и русские, эмигрировав, ска­жем, в США, минимум во втором поколении, если не в первом, пьют не как финны и русские, а как все американцы. Значит, дело в социальных особенностях. Рассмотрим их внимательнее.

На просторах Северо‑Восточной Европы невозможно было раз­вить ресторанную культуру Средиземноморья. Люди жили, в ос­новном, хуторами или малыми деревнями по полдюжине изб в каж­дой (правда, напоминаем, что в каждой избе размещалось до полу­тора‑двух десятков людей, из них половина – дети). К тому же почти ни у кого не было денег: сплошное рабство. К тому же от деревни до деревни – многие версты плюс сплошное бездорожье, плюс моро­зы под 40 градусов С. А выпить хочется. И мои предки нашли гени­альное решение проблемы, чему я самолично был свидетелем в детстве, поскольку многовековые питейные традиции сохранились в моем родном селе до начала 30‑х гг., пока их не уничтожила «коллек­тивизация сельского хозяйства» и последующая урбанизация.

Потребление спиртного, согласно этим традициям, приурочива­лось только к ритуалам свадьбы, похорон, церковных праздников и т.п. Застолье собиралось обычно в одной избе, куда приглашалось много гостей из соседних изб и даже из соседних деревень. «Поса­дочных мест» – максимум два‑три десятка, а приглашенных – в несколько раз больше. Как быть? Сначала сажали за стол «патриар­хов» – глав патриархальных семейств (кстати, после 30—35 лет за­вершивших свой детопроизводный цикл: их жены к тому времени становились бабушками и в большинстве своем теряли способность рожать после пятых или десятых родов – заметим это особо). На их долю приходилась львиная доля спиртного. Но особенно засижи­ваться за столом было нельзя: своей очереди ждали другие. Поэто­му оставалось выпить залпом большую «чарку» крепкого спиртного, быстро заесть выпитое, повторить эту процедуру еще один‑два раза и отойти поболтать в стороне, освободив место следующему.

Следующими были «матриархи» – почтенные матери семейств, которым традиция предписывала самое умеренное потребление спиртного, грозя осуждением за излишество. И только потом насту­пал черед молодежи, на долю которой обычно оставались жалкие, символичные остатки спиртного, причем «добрачная» публика на­прочь исключалась из этой процедуры, все особы женского пола, а также женихи строжайше обязывались только «пригубливать», т.е. имитировать прием спиртного, не принимая внутрь ни капли – тоже под страхом осуждения всесильным тогда общественным мне­нием окружающих.

Так минимизировалось алкогольное зло. При массовом перехо­де от традиционного сельского к современному городскому образу жизни вековые ритуалы исчезли, а связанные с ними стереотипы потребления алкоголя остались. Вот почему русский человек счита­ет элементарным качеством настоящего мужчины опрокинуть в себя залпом стакан любого спиртного – от крепчайшего спирта до теп­лого шампанского, затем, если возможно, повторить эту процедуру второй и третий раз, а заодно с презрением отозваться о «бабе‑немце», который часами смакует едва ли десятую долю дозы водки, приличествующей каждому уважающему себя мужчине.

При массовом распространении подобного стереотипа практически на каждодневное потребление крепкого алкого­ля последствия оказались сходными с эпидемией чумы или холеры. Не секрет, что стакан (0,2 литра) 40‑градусной водки делает почти каждого человека явно сумасшедшим – нередко просто буйно по­мешанным – на срок от двух до четырех часов. А два‑три стакана – тем более. Теперь представьте себе, что должно произойти, если стакан водки принимает рабочий за станком, шофер за рулем, про­фессор на кафедре и даже министр на совещании. А это – в поряд­ке вещей у десятков миллионов людей каждый день.

Во‑первых, начинается массовая гибель людей – напрямую от алкоголя (отравление, несчастный случай) или косвенно (ослабле­ние организма). Подсчитано, что прямо или косвенно за счет зло­употребления алкоголем можно отнести почти каждую третью смерть. Алкоголики вообще редко живут более 50 лет, но в России миллионами мрут от пьянства 30—40‑летние. При прочих равных условиях смертность в России значительно выше, чем за рубежом (причем мужчины умирают в среднем на 10 лет раньше женщин), – и прежде всего по вине стакана водки.

Во‑вторых, начинается разорение страны, сопоставимое по мас­штабам с войной или землетрясением. Государственная монополия на продажу спиртного давала казне в 70‑х гг. до 58 млрд. руб. ежегод­но – без этого невозможно было свести концы с концами в 400‑миллиардном бюджете. Но затем проклятый стакан водки уносил из национального бюджета до 120 млрд. руб. в год. После стакана водки поезд словно сам собой врезается в другой состав, теплоход – в другой теплоход, автомашина таранит в лоб другую автомашину – десяток убитых, опрокидывается в кювет автобус с полусотней пас­сажиров, врезается в стену трактор, ломается дорогостоящий ста­нок, сотни пожаров каждый день в самом буквальном смысле раз­веивают в дым миллиарды рублей – а причиной почти каждого пожара был и остается пустой стакан водки и непогашенная сигаре­та в руках задремавшего после такой дозы спиртного человека. Дос­таточно сказать, что десятилетиями в сельское хозяйство каждый год бесплатно направляли чуть ли не миллион тракторов – и каждый год получали соответствующую груду металлолома, а количество тракторов росло незначительно. Как вы думаете, в трезвом виде можно угробить такую армаду?

В‑третьих, алкоголь, как известно, – такой же наркотик, как и никотин, только слабее кокаина или морфия. Все государства мира, объявляющие преступлением продажу наркотиков, жульнически исключают из их списка алкоголь и никотин, потому что иначе неяс­но, почему за одни наркотики грозит тюрьма, а другие продаются свободно, в том числе самим государством. В этом отношении наши государственные мужи напоминают того средневекового монаха, который перекрестил поросенка в карася, чтобы с аппетитом съесть его во время поста. Но ведь природу не обманешь. И если сотню, даже полсотни лет назад алкоголиков в России было в десятки раз меньше, чем, скажем, во Франции, то теперь СССР с его более чем полудюжиной миллионов алкоголиков обогнал Францию. К этому надо прибавить вдвое большее число неалкоголиков, но «сильно пьющих» (не менее стакана – двух водки каждый день) и поэтому как бы кандидатов в алкоголики. Огромная армия тяжело больных людей, сопоставимая по масштабам со всеми остальными больны­ми, вместе взятыми. Их надо лечить, а средств не хватает даже на «нормальных больных». Поэтому часть особо опасных алкоголиков загоняли, как сумасшедших (каковыми они, по сути, и являются), в «диспансеры» – своего рода тюрьмы. А остальных предоставляли произволу судьбы – на великое горе их близким и на великую ра­дость начинающим пьяницам, для которых они играют роль автори­тетных учителей. Ныне сеть диспансеров в развале, и миллионы ал­коголиков брошены на произвол судьбы – к ужасу окружающих.