Читать онлайн «К новой свободе: Либертарианский манифест». Страница 89

А как насчет «средней» Америки — огромного среднего класса и рабочих, которые вместе составляют большинство американского населения и по основной части вопросов несогласны с университетской молодежью? Можем ли мы чем-нибудь привлечь их? Если подходить логически, то для «средней» Америки мы должны быть особенно привлекательны. Мы прямо поднимаем те проблемы, которые вызывают особенное недовольство,— рост налогов, инфляция, дорожные пробки, преступность, скандалы в системе соцобеспечения. Только либертарианцы предлагают конкретные и последовательные способы решения этих проблем, предлагают вывести все эти сферы из-под влияния правительства и превратить их в зону частной добровольной деятельности. Мы можем показать, что во всех этих проблемах виновато правительство и что их решение заключается в том, чтобы сбросить с наших плеч государство с присущим ему принуждением и насилием.

Малому бизнесу мы можем пообещать мир подлинно свободного предпринимательства, мир, освобожденный от созданных государством и правящей верхушкой монопольных привилегий, картелей и субсидий. Им и крупным предпринимателям, не попавшим в привилегированный круг монополистов, мы можем обещать мир, в котором их личные таланты и энергия смогут полностью раскрыться в создании более совершенных технологий и росте производительности, что принесет выгоду им и каждому из нас. Этническим группам и меньшинствам мы можем доказать, что в условиях свободы они смогут преследовать собственные интересы и развиваться, не опасаясь препятствий и насилия со стороны правящего большинства.

Короче говоря, либертарианство потенциально привлекательно для многих классов и групп. Его привлекательность не связана с расовой и профессиональной принадлежностью, с возрастом и экономическим положением. Каждый из тех, кто не принадлежит к правящей элите, потенциально восприимчив к нашим идеям. Каждый человек и каждая группа, если они ценят свободу и материальный достаток, могут стать приверженцами либертарианского мировоззрения.

Свобода привлекательна для всех групп общества. Но дело в том, что, когда все идет хорошо, большинство людей перестает интересоваться общественной жизнью. Радикальные общественные изменения, переходы к другой социальной формации происходят только при наличии того, что именуют «кризисной ситуацией». Короче говоря, разработка альтернативных решений начинается только тогда, когда рушится существующая система. А когда начинается широкий поиск социальных альтернатив, активисты диссидентского движения должны быть готовы предложить радикальную альтернативу, должны суметь соотнести кризис с внутренними недостатками системы, указать на то, как альтернативная система разрешит существующий кризис и предотвратит подобные ситуации в будущем. Будем надеяться, что диссиденты смогут также продемонстрировать, что они давно уже предостерегали публику о надвигающемся кризисе и предсказывали его неизбежность[6].

Более того, одной из особенностей кризисных ситуаций является то, что сами правящие элиты начинают отворачиваться от системы. В условиях кризиса даже часть государственного аппарата начинает терять вкус к власти. Короче говоря, у государства сдают нервы. В ситуации краха и упадка даже члены правящей элиты могут стать приверженцами альтернативной системы или, по меньшей мере, могут утратить преданность существующей. Историк Лоуренс Стерн подчеркивает, что необходимым условием радикальных перемен является упадок и разложение правящей элиты. «Элита может утратить искусство манипулирования или силовое превосходство, она может лишиться уверенности в себе и сплоченности, может утратить контакт с теми, кто не входит в элиту, прогнуться под давлением финансового кризиса; она может оказаться некомпетентной, слабой или зверски жестокой»[7].

Мы рассмотрели элементы либертарианского мировоззрения, то, как в его рамках трактуются основные современные проблемы, кратко описали общественные группы, которые это мировоззрение может привлечь, и условия, при которых это может произойти, а теперь должны оценить перспективы свободы. В частности, нужно рассмотреть наше твердое и продолжающее крепнуть убеждение в том, что либертарианство восторжествует не только в отдаленной перспективе, но что его победы следует ждать в самом недалеком будущем. Я убежден, что темная ночь тирании заканчивается и недалека уже новая заря свободы.

Многие либертарианцы крайне пессимистичны в вопросе о перспективах свободы. Если задуматься о росте этатизма в XX веке и закате классического либерализма, представление о чем мы дали в вводной главе, жертвой пессимистического прогноза оказаться легко. Пессимизм может стать еще безысходнее, если вспомнить историю человечества и мрачные летописи известных нам цивилизаций, полных деспотизма, тирании и эксплуатации. Можно было бы простить нам мысль, что подъем классического либерализма на Западе в период с XVII по XIX век был одним из редчайших проявлений славы и доблести в мрачных анналах прошлых и будущих веков. Но мыслить так было бы уступкой тому, что марксисты именуют импрессионизмом, — мы остались бы на поверхности исторических событий, не делая попытки глубже проанализировать действие причинно-следственных связей.

Аргумент в пользу оптимизма можно найти в серии своего рода концентрических кругов, начиная с самых широких и долгосрочных соображений и кончая самыми краткосрочными тенденциями. В самом широком и отдаленном смысле либертарианство в конечном счете победит, потому что оно и только оно совместимо с природой человека и мира. Только свобода может дать человеку материальное благополучие, возможности для самореализации и счастья. Иными словами, либертарианство победит, потому что оно верно, потому что для человечества это самая правильная дорога, а в конечном счете всегда побеждает истина.

Но это, пожалуй, слишком отдаленная перспектива, и живущих сегодня мало утешает надежда, что истина победит через много столетий. К счастью, есть основания надеяться и на более близкое будущее, поскольку можно быть уверенным, что мрачные исторические закономерности, действовавшие до XVIII века, на нас больше не распространяются.

Можно только радоваться тому, что история совершила огромный скачок, когда классические либеральные революции сделали возможной Промышленную революцию XVIII и XIX веков[8]. Ведь в доиндустриальном мире, в мире Старого порядка и крестьянской экономики, не существовало никаких помех тому, чтобы тирания и деспотизм не могли существовать неопределенно долго, многие-многие века. Крестьяне выращивали продукты питания, а короли, знать и феодальные землевладельцы оставляли им ровно столько, чтобы те могли сохранить жизнь и трудоспособность — все остальное они забирали себе. Жестокий и мрачный аграрный деспотизм был устойчив по двум основным причинам: 1) экономика худо-бедно функционировала, хоть и на грани выживания, и 2) массы не знали лучшей жизни, а потому их можно было заставить работать как вьючный скот.

Промышленная революция все изменила, потому что необратимым образом трансформировала исторические условия и ожидания людей. Впервые в мировой истории возникло общество, в котором уровень жизни масс поднялся от простого выживания до невиданных прежде высот. Появление новых рабочих мест и повышение уровня жизни запустили механизм увеличения численности населения Запада, которая веками оставалась неизменной. Пути возврата в доиндустриальную эпоху были закрыты. Мало того, что массы не согласились бы с крахом своих надежд на дальнейшее повышение уровня жизни,— возврат к чисто аграрной экономике означал бы массовый голод и гибель значительной части населения. Нравится нам это или нет, но пути назад больше нет.

Но если все так, то за дело свободы можно не беспокоиться. Как показала экономическая наука, а отчасти продемонстрировали и мы в этой книге, индустриальная экономика может работать только в условиях свободы и свободного рынка. Иными словами, свобода экономики и общества были бы желательны и справедливы и в доиндустриальном мире, но в условиях развитой промышленности они стали жизненной необходимостью. Как показали Людвиг фон Мизес и другие экономисты, в условиях индустриальной экономики этатизм просто не работает. А поскольку все мы существуем в индустриальном мире, в конечном счете — и намного быстрее, чем истина станет всеобщим достоянием, — станет ясно, что для выживания и процветания промышленности миру придется принять режим свободы и свободного рынка. Именно это имели в виду Герберт Спенсер и другие либертарианцы XIX века, когда подчеркивали различие между военным и индустриальным обществом, между обществом статусным и договорным. В ХХ веке Мизес продемонстрировал, что: а) все акты государственного вмешательства в экономику искажают и уродуют рынок и открывают прямой путь к социализму и б) социализм — это катастрофа, поскольку он делает невозможным развитие индустриальной экономики в силу исчезновения регулирующего механизма «прибыли/убытки»,а отсутствие прав собственности на капитал, землю и другие средства производства выводят из строя ценовой механизм. Иными словами, Мизес доказал неработоспособность как чистого социализма, так и всевозможных промежуточных форм огосударственной экономики и интервенционизма. А учитывая тот факт, что индустриальная экономика стала судьбой современного мира, эти формы этатизма неизбежно будут отброшены и заменены режимом свободы и свободных рынков.