Читать онлайн «Скептик: Рациональный взгляд на мир». Страница 42

Любопытно, что больше всего ответов попадает в неопределенную категорию, где читатели размышляют об отношениях науки и религии, часто приводя собственные теории эволюции и творения как альтернативы обсуждаемым моделям. Например: «Эволюция – не теория. Это аналитический подход. У науки три составляющих: действие, наблюдение и модель. Наблюдение – результат применения действия, а модель выбирается за полезность в объяснении, предсказании и контроле наблюдений с учетом стоимости ее использования». Или: «Из того, что ученые открыли или могут открыть, ничто не способно доказать или опровергнуть существование Бога. Библия – инструмент просвещения сердец, а не изложение наблюдаемых фактов. Таким образом, между Библией и наукой нет конфликта, а есть удивительная синергия – когда каждая находится на своем месте».

По моему опыту, авторов писем из последней категории, как и тех, кто задает вопросы после моих лекций в колледжах и университетах, интересует не столько мое мнение, сколько возможность выплеснуть собственные идеи в культурный эфир. И это понятно, поскольку речь идет о фундаментальных вопросах происхождения и исхода: откуда мы взялись и куда идем? Неважно, как вы на них ответите: смелый и интеллектуально честный подход сделает вас ближе к подлинному творению.

Герберт Спенсер, английский социолог XIX в., сделал прозорливое наблюдение: «Те, кто высокомерно отвергают теорию эволюции за недостаточную подтвержденность фактами, похоже, забывают о том, что их собственные теории вообще не имеют подтверждения». Спустя век ничего не изменилось. Когда я участвую в дебатах с креационистами, они не представляют ни единого факта в пользу творения, но требуют показать «ископаемые остатки хотя бы одной промежуточной формы», которая бы доказывала эволюцию. Когда я привожу в пример, скажем, амбулоцета (Ambulocetus natans – промежуточная форма между наземными млекопитающими Mesoynchids и морскими млекопитающими Archaeocetes, предками современных китов), они отвечают, что теперь в палеонтологической летописи два пробела.

Это находчивый ответ, но он показывает глубокую эпистемологическую ошибку, которую я называю ископаемым заблуждением: убеждение, что одно ископаемое – одна единица данных – составляет доказательство многопланового процесса или исторической последовательности. На самом деле доказательства возникают в результате схождения данных из разных областей исследования – многочисленных выводов из многочисленных наборов фактов, – которые вместе указывают на очевидное заключение.

(У тех, кто отрицает холокост, есть риторический прием: чтобы запутать историков холокоста, привыкших играть по принятым академическим правилам, от них требуют «хотя бы одно доказательство» истинности основных моментов. Например, спрашивают, были ли в крыше газовой камеры крематория Krema II в Аушвице-Биркенау отверстия для ввода газа Циклон-Б? Нет отверстий – нет холокоста. Это заключение наносят даже на футболки. Ошибка здесь в допущении, что холокост – это единичное событие, для которого достаточно одного «доказательства». Это та же ошибка, которую совершают отвергающие эволюцию, требуя представить «хотя бы одну промежуточную форму», которая доказывает факт эволюции. Холокост – это тысячи событий в тысячах мест, и его доказывают (реконструируют) при помощи тысяч исторических фактов. Так и эволюция – это процесс и историческая последовательность, подтверждаемая тысячами свидетельств из разных областей науки, которые, складываясь вместе, дают многогранную картину истории развития жизни.)

Мы знаем, что эволюция реальна, не из-за наличия ископаемых промежуточных форм вроде амбулоцета, а из-за сочетания доказательств из разных областей науки – геологии, палеонтологии, биогеографии, сравнительной анатомии и физиологии, молекулярной биологии, генетики и многих других. Ни одно отдельно взятое открытие в этих науках само по себе не составляет доказательство эволюции, но вместе они складываются в картину развития жизни в определенной последовательности, по определенным закономерностям.

С ископаемыми есть три сложности: (1) большинство умерших организмов не превращаются в окаменелости, (2) те, которые все же превращаются, не обязательно обнаруживаются и (3) промежуточные формы редки, поскольку самый распространенный процесс видообразования (аллопатрическое видообразование) происходит относительно быстро и в небольших популяциях основателей, отделяющихся от больших популяций и дающих меньшее количество особей, которые могут превратиться в окаменелости.

Один из лучших сводов эволюционных данных и теорий со времен «Происхождения видов» Дарвина – великий труд Ричарда Докинза «Рассказ предка»[57] – 673 страницы взаимоподтверждающих научных данных, изложенных с художественным изяществом. Докинз прослеживает бесчисленные «ископаемые промежуточные формы» (которые он называет «сопредками» – «точками рандеву», последними общими предками нескольких видов) от Homo Sapiens на 4 млрд лет назад, к истокам механизма наследования и началу эволюции. Ни один из сопредков не доказывает факт эволюции, но вместе они раскрывают величественную историю ее развития во времени.

Возьмем историю собаки. При таком разнообразии пород, существовавших на протяжении многих тысяч лет, логично ожидать наличия множества окаменелых остатков промежуточных форм, дающих палеонтологам изобилие данных об эволюции собак. На самом деле, как говорит Дженнифер Леонард из Национального музея естественной истории в Вашингтоне, округ Колумбия, «палеонтологическая летопись перехода от волков к собакам довольно скудна». Откуда же мы знаем, как эволюционировали собаки? В журнале Science от 22 ноября 2002 г. Леонард с коллегами пишет, что митохондриальная ДНК древних собак «подтверждает гипотезу происхождения древних американских и евразийских домашних собак от общего предка – обыкновенных волков Старого Света».

В том же номере журнала Петер Саволайнен с коллегами из Стокгольмского королевского технологического института замечает, что палеонтологическая летопись трудно расшифровывается «из-за сложности разделения небольших волков и домашних собак», однако исследование вариации последовательности митохондриальной ДНК у 654 домашних собак со всего мира «указывает на происхождение домашней собаки из Восточной Азии примерно 15 000 лет назад» от единого генофонда волков.

И наконец, в том же номере Брайан Хэйр с коллегами из Гарварда описывает результаты исследования, в котором они обнаружили, что домашние собаки лучше волков понимают коммуникативные сигналы людей, указывающие на место, где спрятана еда, но «собаки одинаково с волками справляются с несоциальной задачей запоминания, а значит, они не превосходят их в выполнении заданий, исходящих от человека». Это означает, что «собаки приобрели навыки социальной коммуникации с людьми в процессе одомашнивания».

Хотя ни одна отдельно взятая окаменелость не доказывает, что собаки произошли от волков, археологические, морфологические, генетические и поведенческие «ископаемые» указывают на общего предка всех собак – восточноазиатского волка. История эволюции человека открывается таким же образом (хотя здесь мы имеем изобилие ископаемых), как и у всех сопредков в истории жизни. Мы знаем, что эволюция происходила, поскольку бесчисленные свидетельства из всевозможных областей науки соединяются и образуют детальную картину странствий жизни.

Дополнение: в 2013 г. в журнале PLOS (Public Library of Science) вышла статья Анны Дружковой и Олафа Тальманна из Российской академии наук, в которой они представили результаты анализа ДНК костей собаки плейстоценового периода, жившей 33 000 лет назад в Алтайском крае в Западной Сибири (это вторые по древности из когда-либо найденных останков собак). По их данным, эта собака «ближе к современным собакам и доисторическим псовым Нового Света, чем к современным волкам». Авторы предупреждают, что их результаты основаны на единственном образце, но, если они верны, это удваивает возраст предков современной собаки (http://bit.ly/1B8U759).

На брифинге 12 февраля 2002 г. министр обороны США Дональд Рамсфелд объяснял ограничения, присущие разведывательным данным: «Есть известные известные. Вещи, о которых мы знаем, что знаем их. Еще мы знаем, что есть известные неизвестные. Иначе говоря, мы знаем, что есть вещи, которых мы не знаем. Но есть также неизвестные неизвестные, те, о которых мы не знаем, что не знаем их».