Читать онлайн «Политология революции». Страница 83

«Слепой» терроризм не только не является эффективной формой борьбы против реального врага. Будучи «слепым» при выборе жертвы, он «слеп» и в политическом отношении, ибо за спиной плачей-самоубийц то и дело обнаруживаются манипуляторы из спецслужб и заказчики из политического истеблишмента.

Сапатизм предложил совершенно иной подход к вооруженной борьбе. Действия сапатистских отрядов не направлены непосредственно на захват власти. Субкоманданте Маркос подчеркивает: чтобы добиться реальных перемен в обществе, рядом с «вооруженным сапатизмом» должен возникнуть «гражданский сапатизм». Это не имеет ничего общего с прежними стратегиями создания широкого фронта вокруг «авангардной» военно-политической организации. «Гражданский сапатизм» должен обрести «собственную автономную, органическую жизнь». Он должен стать равноправным партнером «вооруженного сапатизма».[430]

Ясно, что движение, запертое в «очаге», не может победить, не расширяя сферы своего влияния. И здесь мы видим принципиальное различие между сапатизмом и предшествующими восстаниями. Если прежде повстанцы стремились в первую очередь расширить зону своего контроля и распространить боевые действия на максимальную территорию, то сапатисты стремятся к расширению своего политического влияния. Им не обязательно захватывать города за пределами Чьяпаса, им необходимо добиться, чтобы их требования оказались в центре общенациональной политической дискуссии, они стремятся наладить сотрудничество с другими политическими организациями и движениями, координировать усилия легальной оппозиции и повстанцев, индейцев в отдаленных горных районах и рабочих современных городов. Они проводят в 1996 году в Чьяпасе международную встречу против неолиберализма, обращаются к людям по всей Мексике и Латинской Америке, но призывают не браться за оружие, а защищать свои права так, как представляется эффективным в каждом конкретном случае.

Че Гевара, безусловно, был предшественником Маркоса не только потому, что они оба боролись с оружием в руках, но и потому, что Маркос понял, в чем состояла истинное торжество Че. Потерпев поражение в Боливии, команданте Че Гевара все равно одержал победу, распространив свои идеи среди миллионов людей. Но нужно ли было для этого погибнуть? Берясь за оружие, сапатисты отнюдь не собираются идти на верную гибель, а тем более приносить в жертву те многочисленные индейские общины Чьяпаса, которые их поддерживают.

Героический риск не равнозначен самоубийству. Сапатистское движение изначально ставило перед собой пропагандистские и моральные цели. Это моральная пропаганда — посредством оружия. Насилие оказалось методом воздействия на общественное мнение, дезорганизации пропагандистской машины правящего класса и пробуждения гражданского общества. Его цель — унизив власть, изменить логику политического поведения в обществе, показать, что «абсолютно невозможное» становится вполне достижимым.

В конце 1980-х «старые» повстанческие движения в Латинской Америке, возникшие во времена всеобщего увлечения идеями Че Гевары, выходили из сельвы и стремились стать политическими партиями, часто — весьма умеренного толка. Напротив, сапатисты, по словам Маркоса, не торопились превращаться в «политическую организацию традиционного типа» или стать «военно-политической силой».[431] Это неслучайно. Как отмечают исследователи, большинство течений «исторической герильи» к середине 1990-х «были полностью интегрированы в господствующую политическую систему». В результате «ни по своим программам, ни по стратегии они не отличаются ничем или почти ничем от других течений реформистской левой».[432] Напротив, сапатисты представляют «новую политическую культуру».[433] Используя политические и военные средства, они, прежде всего, остаются движением. Их сила в том, что они занимают промежуточное (или переходное?) положение между реформизмом и революционным действием, политической организацией и контркультурной инициативой, повстанческой армией и массовым демократическим объединением. В то время как власти делали все возможное, чтобы движение оставалось изолированным и геттоизированным в Чьяпасе, Маркос делал все возможное, чтоб сделать опыт сапатизма доступным левым всего мира, тем самым оказывая решающее влияние на политическую жизнь, не только в Латинской Америке, но далеко за ее пределами. Маркос не так уж преувеличивал, когда говорил о «международном сапатизме».[434]

В эпоху телевидения и компьютеров борьба ведется не только в реальном, но и в виртуальном пространстве. Именно здесь традиционные левые оказались совершенно беспомощны. Напротив, повстанцы из Чьяпаса сумели переломить ход событий. Вооруженные акции создавали совершенно новую информационную ситуацию. Стало невозможно просто замалчивать события.

Информационное пространство хорошо освоено капитализмом. Рынок постоянно требует новой и разнообразной информации. Ложь становится политически безнаказанной: даже если через несколько недель и даже дней она будет опровергнута, это уже не имеет значения, поскольку общественное сознание будет занято другими, более свежими сюжетами. Память телезрителя постоянно промывается, внимание рассеивается, прошлое утрачивает всякий смысл. Правда, этот же эффект забывания снижает и эффективность пропаганды. Вбить готовые стереотипы в голову телезрителя начала XXI века труднее, чем в сознание радиослушателя века XX. Мелькание брэндов и рекламных слоганов так замусоривает сознание, что идеологические формулы начинают смешиваться с информацией о достоинствах нового шампуня.

Тактика Маркоса состояла в том, чтобы перенести борьбу на поле противника, подорвать господство правящих кругов в виртуальном пространстве. Своими действиями в реальном мире сапатисты парализовали машину виртуальной пропаганды. Их действия были не только вооруженной агитацией. События развивались таким образом, что врать по телевидению стало невыгодно и даже невозможно. Любая ложь опровергалась дальнейшим ходом событий не через несколько дней и недель, а через несколько часов, пока про нее не успевали забыть. Кроме того, передавать правду стало выгодно. Правда была зрелищна и значительна, а ложь — уныла и бессмысленна. Краткосрочный коммерческий интерес телевидения Вступил в противоречие с социальным заказом. Информационный фронт власти был прорван.

В то время как левые по всему миру жаловались на враждебность средств массовой информации, сапатисты стремились заставить прессу и телевидение работать на себя даже вопреки господствовавшей там идеологии. Вождь повстанцев стал популярен по всему миру. «Герильеро или суперзвезда? — вопрошал известный французский публицист Режи Дебре. — Ни то, ни другое. Творческий активист». Для Маркоса «публичный успех не цель, а средство. Для него медиа-борьба это то же, что и любая другая борьба, в соответствии с принципом Клаузевица (только теперь применяемым по отношению к газетам) — политика, осуществляемая другими средствами».[435]

Сапатизм успешно достиг своих «промежуточных» целей, когда однопартийный режим в Мексике, не без участия повстанцев, сменился многопартийной демократией в президентство Висенте Фокса. Но изменение политической системы не означало пересмотра социальной и экономической политики мексиканского правительства. Сапатизм оказался перед необходимостью не просто продолжить борьбу, а находить тактические и стратегические решения в постоянно меняющейся и усложняющейся обстановке. Это был новый, «объективный» вызов, к которому движение далеко не в полной мере было готово.

Неолиберальный курс Висенте Фокса закономерно подрывал популярность его администрации. ПРД вновь вышла на передний план в качестве ведущей оппозиционной силы. «Звездой» мексиканской политики стал Лопес Обрадор, лидер ПРД, которому его сторонники прочили роль «мексиканского Лулы». Учитывая то, что к середине 2000-х годов консервативный смысл политики Лулы был достаточно очевиден, это не могло вызвать энтузиазма среди радикальных левых.

Сапатизм является лишь одним из новых радикальных движений, поднявшихся в Латинской Америке во второй половине 1990-х годов. В 1997 году известный политолог Джеймс Петрас заметил на страницах «New Left Review», что «левые силы в Латинской Америке возвращаются на политическую сцену». Однако это происходит не через развитие политических партий, а через «возникновение новых социально-политических движений».[436] Причем, по мнению Петраса, не случайно, что эти движения являются по преимуществу крестьянскими. Наряду с сапатистами огромную роль в политической жизни континента играет Движение безземельных крестьян (MST) в Бразилии, осуществляющее захват пустующих земель, принадлежащих латифундистам, а также крестьянское движение в Боливии. В течение большей части XX века сельское население постоянно мигрировало в города в поисках работы и лучших условий жизни. В итоге деревня теряла наиболее активных и образованных молодых людей. Неолиберальная политика привела к упадку промышленности, ориентированной на внутренний рынок, и создала массовую безработицу среди традиционных отрядов рабочего класса. В результате, впервые за столетие началась миграция горожан в деревню, поскольку в странах со слабым развитием систем социальной защиты только таким образом люди могли гарантировать свое физическое выживание. Эта масса бывших рабочих принесла в деревню «пролетарские» формы борьбы и организации, равно как и марксистскую идеологию. Таким образом, марксистский социализм, потерпевший поражение в городах, неожиданно возродился в качестве идеологии многомиллионной крестьянской массы.