Читать онлайн «Политология революции». Страница 103

Важным рубежом стал дефолт 1998 года. Он создал предпосылки для роста промышленности, а тем самым и для становления рабочего движения. Однако в краткосрочной перспективе главные перемены произошли не в рабочей среде, а в «среднем классе».

Неолиберальная экономическая реформа не смогла (и не могла) обеспечить благосостояние для большинства, но она оказалась в состоянии создать небольшой и хорошо обеспеченный «средний класс» в столицах и нескольких крупнейших городах. Эти социальные группы отличались крайним эгоизмом, приписывая свой успех исключительно собственным достоинствам (образование, динамичность, молодость). И напротив, бедственное положение большинства объяснялось ими как результат некомпетентности, необразованности, заскорузлости этого большинства — «совков». Следовательно, система жестока, но справедлива, поощряя лучших (сильных) и наказывая худших (слабых). Именно новые средние слои стали опорой либерализма в России.

Дефолт 1998 года ударил прежде всего по средним слоям. Они теряли сбережения, работу. В считанные часы «сильные» стали «слабыми». Поскольку люди редко склонны винить в своих бедах самих себя, оставалось только винить систему. Шок был такой силы, что радикально ситуацию не изменил даже экономический подъем, восстановивший к 2002–2003 годам благосостояние средних слоев. Несправедливость капитализма и неэффективность свободного рынка были осознаны средними слоями, более того, это осознание стало частью их культуры. Несмотря ни на что, они начали леветь. Это полевение было в большинстве случаев достаточно умеренным, но вполне достаточным для того, чтобы спровоцировать глубокий кризис либерализма в России. С самого начала он имел весьма узкую социальную базу, а теперь потерял даже ее.

В подобных условиях технологии манипулирования вдруг повсеместно стали давать сбои, а в средних слоях недовольство стало ощущаться даже сильнее, нежели в угнетенных низах общества.

Два вывода, которые из этого следуют, лежат на поверхности. С одной стороны, возникает почва для крупномасштабных социальных конфликтов. Это осознают и элиты — отсюда внезапно охвативший их страх перед революцией. Марксистский прогноз, пусть и с опозданием на десятилетие и с существенными корректировками, начинает, наконец, сбываться.

А с другой стороны, в условиях, когда традиционные методы манипулирования не срабатывают, идеология либерализма агонизирует, власть неизбежно становится все более авторитарной. Путинская стабильность закономерно должна была оказаться гораздо более жесткой, нежели ельцинский хаос. Причину авторитаризма надо искать не в личных качествах правителя и его окружения, не в его прошлом и не в опыте, накопленным им за годы работы в секретной службе (хотя все эти знания, несомненно, пригодились ему на посту президента). Причину происходящего надо искать в динамике развития самого российского капитализма.

Время политического либерализма закончилось, поскольку настал этап укрепления власти корпораций. Все условия и правила жизни обозначились с полной и недвусмысленной ясностью. Если не удается больше поддерживать стабильность с помощью манипулирования, остается лишь путь прямого принуждения или насилия — отсюда и изменения в законодательстве и новые — национально-консервативные — лозунги власти.

События 2004 года на Украине вызвали в Кремле несомненную панику, другое дело, что продолжалась она недолго. Со своей стороны, оппозиционные политики начали с завистью поглядывать на своих украинских коллег, которые на первых порах тоже не отличались ни особой смелостью, ни серьезным радикализмом, но сумели же воспользоваться благоприятными обстоятельствами!

У патриотических деятелей появлялась возможность в очередной раз предложить свои услуги не только недовольной Кремлем части бизнеса, но и самому Кремлю — во имя защиты интересов Отечества от происков Запада. Парадоксальным образом, одни и те же лозунги использовались для обоснования взаимоисключающих политических выводов. А политики, делавшие подобные заявления с легкостью меняли избранные комбинации — как цветовые элементы в кубике Рубика.

Власть заявляла о необходимости противостоять американскому заговору. Думская оппозиция призывала отстаивать национальные интересы и ради этого — сменить власть. Относительно тональности и содержания каждого подобного заявления оппозиционеры тщательно и подробно советовались с администрацией. Но и достигнутые соглашения не выполняли, тем более что в разных кабинетах администрации советы им давали разные…

Лидеры КПРФ бросались из крайности в крайность. Зюганов вполне в духе либеральных журналистов жаловался на «триста миллиардов долларов, ежегодно отбираемых бюрократией у буржуазии»,[527] а затем с таким же пафосом обрушивался на «русофобов» и иностранных агентов, готовящих в России «оранжевую революцию».

Куда больше здравого смысла и последовательности проявил лидер партии «Родина» Дмитрий Рогозин. Он прекрасно понимал, что украинский кризис изначально представлял собой не столько борьбу за власть, сколько борьбу внутри власти, не столкновение интересов России и Запада, а противоборство группировок внутри самой России и Украины, опиравшихся на помощь западных партнеров. Вывод, сделанный Рогозиным, был предельно прост и цинично верен: наращивая критику власти можно одновременно укреплять отношения с теми группировками внутри администрации, которым эта критика выгодна.

Конституция, требующая в 2008 году смены президента, обрекала Российскую Федерацию на запрограммированный политический кризис. Система управляемой демократии могла сохраняться только в условиях гарантированной преемственности власти, когда смена первых лиц не затрагивает механизмов управления. Бюрократия и близкие к ней деловые круги нуждались в стабильности, но обеспечить ее оказывалось невозможно в условиях, когда предстояла смена президента, а вместе с ним — и значительной части административной команды. Неудивительно, что в такой ситуации высшая бюрократия разделилась на несколько группировок, каждая из которых предлагала свой сценарий престолонаследия.

В подобных условиях оппозиционный лидер, способный проявить достаточную наглость и беспринципность, вполне мог резко увеличить свое влияние, используя связи в верхах и играя на разногласиях в среде администрации.

Как и большинство отечественных политиков второго ряда, Дмитрий Рогозин был изготовлен администрацией президента для решения чисто тактических задач. Надо было несколько подправить соотношение сил в Думе и объяснить коммунистам, что они слишком много просят за свое сотрудничество, не понимая, что, власть может обойтись и без них. Лидеры КПРФ быстро поняли суть дела и образумились, но уже в ноябре 2003 года что-то пошло не так.

Задачи, для решения которых был изготовлен Рогозин, были успешно решены, но сам Рогозин остался. И с усердием оставшегося без четкой программы андроида, он начал самостоятельно настраиваться на новую волну.

В основе избирательного блока, а потом и партии «Родина» был положен примерно тот же идеологический замес, что и в КПРФ: соединение социальной демагогии с националистической риторикой. Оно и понятно — ведь вся затея и была предпринята для того, чтобы украсть голоса у Зюганова. Однако в политике, как и в химии, нарушение пропорций и изменение качества ингредиентов может дать неожиданный результат. В администрации то ли перемудрили, то ли напутали. В общем, вместо социально-державной организации получилась национал-социалистическая партия.

Этого, очевидно, никто специально не замышлял. Даже сам Рогозин прекрасно понимал, что, оказавшись в нише ультра-правых, он рискует лишить себя политической перспективы. Политику, претендующему на власть, надо быть принятым в респектабельном обществе. Именно потому возглавляемая им «Родина» упорно цеплялась за любую возможность изобразить «левизну». То она обращалась в Социалистический интернационал, то просилась в Европейскую левую партию. Однако объективное течение несло «Родину» в совершенно иную сторону — навстречу скинхедам, неонацистам, идейным антисемитам и доморощенным идеологам этнических чисток.[528]

На фоне очевидного краха либеральной идеологии 1990-х годов национализм оказывался единственной альтернативой распространению левых идей. Эта альтернатива была вполне приемлема для значительной части формирующегося правящего класса, ибо не предполагала ни радикальных социальных преобразований, ни серьезной угрозы для частной собственности. Именно поэтому национализм, декларативно осуждавшийся либеральным истеблишментом и властью, одновременно получал благоприятные возможности для распространения в масс-медиа и в системе образования. И власть, и либеральная оппозиция, и лидеры КПРФ — все дружно заигрывали с различными разновидностями националистического движения, начиная от скинхедов, заканчивая национал-большевиками Эдуарда Лимонова.