Читать онлайн «Русская троица ХХ века: Ленин,Троцкий,Сталин». Страница 52

Не напрасно народ с давних пор и поныне Хлеб насущный зовет самой главной святыней. Золотые слова забывать мы не вправе: Хлеб — всему голова. В поле. В доме. В державе.

Но почему, собственно, именно он? А не картошка, скажем, занимавшая уж никак не меньшие объемы в желудках большинства рядовых граждан СССР? Или, может, рабочие, расстрелянные в Новочеркасске, требовали у начальства не доступного мяса и масла, а побольше булок да батонов на обед?

Просто — так родная природа захотела. Никто ж не спрашивает, почему Ганди — это голова.

Коль скоро в большинстве мест отведенной нам суши «трудом праведным» — на колосящейся ниве не наживешь не только палат каменных, но и маломальских припасов в косом домишке, остается, во-первых, курочить и загонять все, что под руку попадет, во-вторых, «мыслить о душе». И называть эти занятия, в зависимости от сиюминутного настроя и политических нужд, хоть нравственной, хоть экономной, хоть рыночной экономикой.

Впрочем, не только у нас, но, похоже, уже и в преобладающей части популяции Homo новая история породила парадоксальный социально-психологический тип — человека, изможденного работой, но в сущности неприспособленного, «паразита с мозолистыми руками». Вся его деятельность находится в идеальном соответствии с основным экономическим законом социализма. Но не из советских учебников (помнится, сильно забавляло то, что их «формула капитализма» содержала по крайней мере одну категорию, реально относящуюся к экономике как таковой — прибавочную стоимость, а «социалистическая» вовсе ни одной). С тем законом, что гениальней всех марксистов изложил поэт Илья Кормильцев в тексте для рок-группы «Наутилус Помпилиус»: здесь мерилом работы считают усталость. И производят в основном ее.

В собственных речевых оценках классический вариант духовно-нравственного труженика не столько работает в прямом смысле, сколько «горбит», «ишачит» и «вкалывает» (более энергичные версии опустим из уважения к читателям; да они без того общеизвестны в России). Даже превратившись в привидения, незадачливые герои родной литературы, от поэзии Николая Некрасова до прозы Андрея Платонова, продолжают по инерции, доведенной до автоматизма, колупать без толку мерзлую землю. А при жизни они неспособны не презирать собственную долю и не зариться на чужой комфорт. Именно это обстоятельство решающим образом обесценивает любые соображения касательно «особой духовности». Участи человеков можно (и должно, по всей видимости) сочувствовать, делам же их — увы и ах…

В той же Англии, только еще не «старой доброй», а не успевшей ни состариться, ни тем более подобреть, крестьянская проблема была решена на свой манер не менее радикально, чем потом в СССР — и кровью немалой, и большими слезами. Однако делали это гораздо более постепенно и размеренно; как выяснилось в конечном итоге, совершенно рационально. Начатый за полтысячи лет до сталинской коллективизации процесс так называемого огораживания практически завершился в XVIII веке: арендаторы-«копихолдеры» подались в города развивать прядильные и ткацкие, сукновальные и шерстобитные мануфактуры, которые дали самый первый импульс знаменитой промышленной революции. Овцы, главный источник первоначального накопления, паслись за изгородями на их бывших участках. Немногих независимых фермеров, оставшихся на земле, в общем, хватало для прокорма и элиты, и новых рабочих масс, даже когда возникали досадные перебои в подвозе продовольствия извне — например, во время отпадения американских колоний.

«…Он в совершенстве обладал тою четко выработанной прямолинейностью взгляда, которая необходима рулевому столь огромного, тяжелого корабля, каким является свинцовая крестьянская Россия». Это Максим Горький написал о Ленине; но если попробовать приложить его слова к любому из «великих кормчих», сколько их ни было в отечественной истории, — подойдут вполне. С тою же, можно сказать, четкой прямолинейностью.

В России еще прежде большевиков избавиться тем или иным путем от аграрной химеры стремились практически все сколь-нибудь продвинувшиеся в своих задачах реформаторы, кончая Столыпиным и начиная… вероятно, с Петра Великого. Разве что этот император мог выбирать алгоритмы своих действий скорее интуитивно, нежели логически, ну так на то он и первопроходец.

Ни одна из реформ, как мы понимаем сегодня, не принесла решающего успеха, даже самая грандиозная из всех — коммунистическая. Династия Романовых правила Россией триста лет, а оставшегося после Сталина имперского могущества не хватило и на полных сорок.

Почему? Может быть, у него, в отличие от англичан с их пресловутыми двухсотлетними газонами, просто не оставалось времени в запасе, и он, как тот герой фильма «Коммунист» в исполнении артиста Урбанского, принялся бешено размахивать топором, а щепки летели, летели?.. Очень похоже, что сам он так и думал, при этом не забывая ни на минуту сохранять свой знаменитый загадочно-невозмутимый вид и оттачивая соответствующие пластические приемы, которые просто-таки гипнотизировали далеко не наивных во многих других отношениях славяно-еврейских товарищей. Почти каждый грузин, даже если с виду простоват и неотесан — выдающийся лицедей. (Любой «кавказский человек» с ходу припомнит и поймет, о чем речь; а знакомому в основном с приятельскими застольями стоит перечесть рассказ того же Фазиля Искандера про абхазского мальчика Чика, его одноклассника Ваню Цурцумию и театральную лошадь.) Тем не менее, самое важное, ради чего, собственно, и затевалась вся эта грандиозная перестройка, Сталин проглядел так же бесславно, как его учитель — начало Февральской революции. Совершенно не имеет значения столь волнующий многих вопрос: собирался он на самом деле напасть на Германию первым, или нет. Так или иначе, перехитрить Гитлера лицедейство не помогло.

Одних только людских потерь в Великой Отечественной хватило бы, чтобы подорвать силы России уже необратимо — как и вышло в действительности. Но потом великую стройку продолжали прежними, ничуть не изменившимися методами. Если попробовать свести воедино «сталинские» приоритеты хотя бы в самом поверхностном виде, получится примерно следующее. Территориальные аннексии важнее, чем нормальное последовательное обустройство уже имеющегося. (Сталин во время Второй мировой и после нее расширил пределы СССР за счет доброго десятка соседних стран, от Финляндии до Японии; а, например, США ограничились несколькими малолюдными или необитаемыми островами в Тихом океане, которые использовались как военные базы. Британская корона тоже не стала удерживать «отнятые» у Италии Сомали и Эритрею.) Далее: сохранение эмбрионов важнее жизни уже рожденных на свет и полностью сформировавшихся людей. Объяснять это с рациональных, не религиозно-мистических позиций можно разными способами, например: «будущее страны для нас важнее ее прошлого» (и даже настоящего!), но глубинная психологическая подоплека была, наверное, все-таки в том, что граждане пренатальные, в отличие от взрослых, не способны даже умозрительно стать угрозой для власти ни с какой стороны. Техническая вооруженность, кстати, еще гораздо более ценна, чем человек на любой стадии своего развития. В общем же и целом — лояльность официальным догмам и идее Государства полезнее любых реальных результатов; страх нужнее совести.

Только ведь и с этим промашка вышла. Расходовать в этих целях людской материал так же безоглядно, как в древнем Египте на постройке пирамид или как в древнем Китае на возведении Великой стены, уже не получалось. Исторические египтянки и китаянки не отводили с утра пораньше своих малюток в детсад, чтобы самим отправиться в институт или на курсы повышения квалификации, встать к станку или сесть на трактор. Если в индустриальном обществе вдобавок убивать всех «лишних», а остальных непрерывно рассеивать по бескрайним просторам, то сколь бы выдающимся и талантливым ни был народ, вместо задуманного он обязательно получит полный крах.

Было время — лет двадцать назад, когда соотечественники вели между собою горячие споры: в чем истинная правда о Сталине, был ли он величайшим вождем или пошлым уродом-садистом? А ведь на самом деле никакого рокового, неодолимого противоречия здесь, сдается, нет.

Гениальным диктатором был Иосиф Джугашвили! Пишем это без тени издевки: в смысле менеджмента своей личной власти он велик и эффективен, как, возможно, никто другой во всей истории человечества; «соразмерному» Чингисхану выпало на долю управлять менее сложными системами, а Наполеон, если его поставить в этот ряд, будет смотреться просто жалким неудачником и слюнтяем.

Вместе с тем Сталин проявил себя полным цивилизационным, историческим идиотом: осуществляя свою модернизацию, особенно на поздних ее этапах, он погряз в безнадежной архаике минувших эпох, когда жизнь уже вовсю требовала иных понятий, иных методов и средств. Более того, наотрез отказалась прощать не понявших ее вызова. Чингисхан, думая, что овладевает телеграфом, непоправимо испортил сложную машину. И в конце концов стал увлекаться бессмысленным копированием внешних примет жизни в былой империи, вроде погон, штатских вицмундиров и раздельного обучения в школах, когда внутреннее содержание той жизни — было безвозвратно утрачено… Ну ладно он; но наших современников, которые продолжают воспевать его достижения, видя воочию плоды, трудно назвать иначе, как идиотами клиническими.