Читать онлайн «Инерция страха. Социализм и тоталитаризм». Страница 67

Интеграция целей в конечном счете требует одной Высшей Цели. Нет спора, привлечение широких масс к проблеме целей и будущего, содержащееся в проекте Тоффлера, — здоровая, жизненно важная в наше время идея. Но центральным момен­том здесь должно быть понятие о Высшей Цели, что означает, по существу, создание религиозного движения.

Цели и планы обладают свойством образовывать иерархию и определяться сверху вниз: цели и планы низшего уровня определяются целями и планами высшего уровня, но никак не наоборот. Это, конечно, очень "не демократично", но что поде­лаешь, если такова их природа! Тоффлер, однако, не хочет с этим смириться. Одно из его самых тяжелых обвинений против технократов (о, несчастные технократы, они служат козлом отпущения всех грехов!) - что они планируют сверху вниз, а не снизу вверх: "Продолжение технократического определения целей сверху вниз приведет ко все большей и большей социаль­ной нестабильности, все меньшему и меньшему контролю над си­лами перемен и все большей опасности человекоубийственного катаклизма".32 Это и есть источник нравственного пафоса тоффлеровского проекта, который он объявляет "захватыва­ющим дух утверждением народной демократии"33 :цели здесь определяются снизу вверх, что только и может быть приемлемо для настоящих демократов, борцов против технократии, бю­рократии, иерархии и прочих пережитков проклятого прошлого. Перед нами пример насилия политической идеологии над реаль­ностью, воли над знанием. Советские люди знакомы со многи­ми примерами этого явления. В Советском Союзе конформист выслуживается перед властью, на Западе — перед человеком мас­сы: читателем, покупателем, избирателем. У нас он объявляет ключом к решению всех проблем марксизм-ленинизм, там - демократию.

"Демократия ожиданий" Тоффлера логически завершает его антиутопию. Если на протяжении девяти десятых книги мы только видели перед собой коловращение мира, лишенного Высшей Цели, то теперь мы получаем нечто вроде теоретиче­ского обоснования того, что Высшей Цели и не нужно, а нужно только собирать информацию о том, какие у людей есть цели. "Демократия ожиданий" — это равноправие целей, это анти­религия. Антиутопия Тоффлера — продукт его антирелигии. Одного только обстоятельства не учитывает автор "Футурошока": осуществимость этой утопии серьезнейшим образом за­висит от соседей "постиндустриального общества". Ибо общест­во, в котором наиболее творческие умы заняты размытием гра­ницы между реальностью и иллюзией и обращаются за идеями к страницам маркиза де Сада, вряд ли сможет оказать сопротив­ление тоталитаризму.

Интересно отметить, что концепция Тоффлера, как и всякая концепция, лишенная понятия творчества, детерминистична. Он настойчиво говорит о необходимости изучения будущего — фразеология, которую я рассматриваю как совершенно непри­емлемую. В одном месте он высказывается весьма решитель­но: "... пора стереть с лица Земли популярный миф, что буду­щее "непознаваемо"...."34 . Я же, напротив, выдвигаю лозунг: "Будущее непредсказуемо". Это расхождение, разумеется, от­носительно. Обе стороны в споре понимают, что предсказания будущего, во-первых, возможны, а во-вторых, всегда частичны. Различие состоит в том, какой из этих двух аспектов выд­вигается на передний план. Тоффлер видит общество в свете индивидуализма. Каждый член общества руководствуется своими личными целями, находясь в определенных, общих для многих людей социальных условиях. По закону больших чисел, результат их совокупных действий может быть предсказан с большой точностью. Я же вижу общество как единое сверх­существо, способное к творческому акту,— метасистемному пе­реходу. Результаты этого акта непредсказуемы, потому что метасистемный переход, в частности, включает в себя самоописа­ние и самопознание; это значит, что все сделанные нами пред­сказания являются информацией, которую мы можем принять во внимание. (В математике это соответствует теореме Геделя и другим "отрицательным" результатам, о которых я упоминал в части 2.) Мы можем предсказывать будущее только на отрез­ках от одного метасистемного перехода до другого. Но именно в этих разрывах предсказуемости, в этих творческих актах я и вижу высшую прелесть жизни.

Советского читателя "Футурошока" не может не интересо­вать вопрос: является ли основная черта книги — удивительное, я бы сказал, уникальное отсутствие понятия о высших целях и ценностях - типичной для современного американца или же это специфическая черта автора? Тоффлер печатался во многих широко читаемых журналах. Можно предположить, что он зна­ком с образом мышления американской аудитории и в какой-то степени выражает его. Печально, если это так.

Я думаю, что западный мир может совладать с порожденным им же самим тоталитаризмом, только лишив его монополии на сознательную социальную интеграцию. Иначе говоря, тота­литаризм может быть побежден в конечном счете только со­циализмом. Я не имею в виду, разумеется, тех политических партий, которые в данный момент называют себя социалисти­ческими или коммунистическими; я имею в виду социализм как явление культуры в том смысле, как я определил его во второй части книги.

Современный социализм как политическое явление не рас­полагает к оптимизму. На правом фланге мы видим социал-демократов, для которых идея социальной интеграции ограни­чивается сферой финансово-экономической. Более привлека­тельного идеала, чем общество потребления, они предложить не могут. Радикальные социалисты на левом фланге сплошь мыс­лят в марксистских терминах, что делает их потенциальными или действительными разносчиками тоталитаризма, а не борца­ми с ним. Негативный элемент, по-видимому, преобладает над позитивным, борьба за власть преобладает над борьбой за идеи.

Интересно отметить, что коммунисты, в отличие от более умеренных социалистов и социал-демократов, в середине двад­цатого века вдруг обнаружили сильную тенденцию к национа­лизму. Коммунизм стал национальным — чтобы не сказать на­ционалистическим. Как это случилось? Ведь коммунисты счита­ют себя самыми верными последователями Маркса, а Маркса можно обвинить в чем угодно, но только не в национализме.

Дело в том, что реальная сила, которая делала и делает ком­мунистов сильными, это интеграционизм, с вытекающей отсю­да системой ценностей и акцентом на организации. Маркс и Эн­гельс в начале своей деятельности исходили из того, что проле­тариат образует своеобразный всемирный народ, этнос. В этом смысле марксизм всегда был идеолдеолдеолнического единства. Однако двадцатый век показал со всей очевидностью, что чело­век гораздо охотнее думает о себе как о члене нации, чем как о члене класса. Деление на классы размылось, да оно и не было никогда столь четким, как деление на этнические группы. Двадцатый век стал веком национализма: после упадка великих религий нация оказалась единственной или во всяком случае, наиболее популярной основой интеграции. С некоторым за­позданием это поняли и коммунисты. Этническая интеграция опирается на духовную культуру, а классовая — на материаль­ный интерес. Этнос оказался сильнее класса, это еще раз подт­верждает примат духовного начала в человеке. Не желая упу­стить своей питательной среды, коммунисты и другие радикаль­ные социалисты стали соскальзывать в национализм.

Левые марксисты и сейчас, по-видимому, мало отличаются от большевиков-ленинцев, не зря они клянутся именем Ленина, а иные и Троцкого. Это означает, что от их прихода к власти надо ожидать того же, что мы видели в России от большевиков. Лешек Колаковский рассказывает о своем разговоре с одним латиноамериканским революционером. Речь зашла о пытках в Бразилии, "Я спросил, - пишет Колаковский, - а чем плохи пытки?" Он удивился: 'То есть как? Вы хотите сказать, что это нормально? Вы оправдываете пытки?" Я сказал: "Напротив, я просто спрашиваю, думаете ли вы, что пытки — чудовищное зло­деяние, недопустимое морально?" "Конечно", — ответил он. "А пытки на Кубе?" "Ну, — ответил он, - это другое дело. Ку­ба — маленькая страна, находящаяся под постоянной угрозой со стороны американского империализма. Они вынуждены использовать все средства самозащиты, как это ни прискорб­но"...."35

Я вспомнил об этом эпизоде недавно, когда разговаривал с молодым англичанином, левым, но не коммунистом. Мы го­ворили об идее "исторического компромисса", только что вы­сказанного Берлингуэром. "Как вы относитесь к коалиции меж­ду коммунистами и христианскими демократами?", — спросил я. Он задумался, потом ответил: "Такую коалицию можно рас­сматривать как положительное явление, если она позволит в дальнейшем сформировать чисто левое правительство, без христианских демократов".