Читать онлайн «Сирия и Палестина под турецким правительством в историческом и политическом отношениях». Страница 65

Мухаммед Али в самом деле решился защищаться до последней крайности и ласкал еще себя надеждой успеха или, по крайней мере, условий, выгодных в случае продлития войны. Но он отказался, по крайней мере, от дерзновенного покушения нового похода в Малую Азию, чем он во все продолжение переговоров любил грозить, будто готовым в его руках факелом для возжжения европейской войны. Ибрахим уже отступил от Марата к центру военных операций, где до его прибытия власть сосредоточилась в руках начальника штаба Сулейман-паши.

В исходе августа Ибрахим устраивал свое войско в Баальбеке, куда был призван на совещание эмир Бешир. В то же время английский адмирал сэр Роберт Стопфорд[237] и австрийский контр-адмирал барон Бандьера, которым было поручено появлением своим в Александрии поддержать предложение султана, по истечении положенных сроков сходились в сирийских водах с турецкой экспедицией, поспешно отправленной морем из Константинополя. Адмиралу Стопфорду было вверено главное начальство над всеми морскими и сухопутными силами сирийской экспедиции.

Силы эти состояли в 11 линейных кораблях, 6 фрегатах, 5 бригах и 5 пароходах английских[238] с 2 батареями десантной артиллерии; в 2 фрегатах и 3 корветах австрийских, в 1 корабле, 1 фрегате и 2 мелких судах турецких, кое-как вооруженных в константинопольском арсенале после потери флота и вверенных начальству английского капитана Вокера (Walker), который вступил за год пред тем в турецкую службу советником адмиралтейства и был переименован теперь Явербеем с чином контр-адмирала. 5 тыс. десантного турецкого войска сопутствовали флоту на купеческих транспортах.

Силы эти покажутся, без сомнения, слишком несоразмерными с величием предприятия. Предстояло разбить и вытеснить из Сирии 70-тысячную армию и овладеть многими укреплениями. Но на стороне союзников была моральная сила воли четырех великих держав; были сочувствия сирийских племен. Уже неоднократно в предшествующем рассказе нашем имели мы случай изложить те внутренние элементы края, которые искони постоянно благоприятствуют здесь успеху завоевания и служат в то же время препоной всякому успеху и упрочению власти.

Несмотря на все доводы Франции о недостатке средств к отторжению Сирии от египетской власти, кабинеты великих держав весьма основательно рассчитали нужные для этого материальные средства. Ибрахим-паша, который порой сравнивал себя с Александром Македонским и ставил себя превыше Бонапарта за то, что в две кампании с 20 тыс. войска завоевал Сирию и проник в сердце Малой Азии, дознал опытом непрочность своего подвига, когда с 70-тысячной армией не мог он отстоять свою добычу пред горстью союзных сил и пред разлитием потока народной ненависти.

Взаимные отношения великих держав. — Ошибки французского кабинета. — Возгласы и бессилие. — Вспышка народных страстей во Франции. — Угрозы Германии. — Приготовления к войне в Европе. — Обязательства, принятые союзными державами. — Объявление Мухаммеду Али их решений. — Нота генеральных консулов. — Отказ паши, его самохвальство, его жалобы в Порту и упование на Францию

Прежде чем приступить к описанию четырехмесячной кампании, которая в исходе 1840 г. решила спорное дело между султаном и пашой египетским, бросим обратный взгляд на состояние Европы относительно этого вопроса и на переговоры, предшествовавшие открытию военных действий в Сирии.

Бельгийское дело сперва, затем четверной союз по поводу долгих волнений Пиренейского полуострова, а всего более, может быть, общая досада на преобладающее в Турции с 1829 г. влияние России значительно сблизили в течение одного десятилетия кабинеты Англии и Франции. Казалось, вековая народная ненависть, истощенная в буйный период наполеоновских войн, уступала, наконец, место чувству миролюбивому между двумя народами. Под министерством вигов в Англии, под влиянием Тьера, который слыл в это время страстным англофилом во Франции, при дружественных отношениях молодой королевы Виктории с опытным старцем, управлявшим Францией с 1830 г., — все благоприятствовало постепенному скреплению союза между двумя западными державами. Взаимные чувства народов и правительств были, можно сказать, запечатлены в залог грядущего мира торжественными похоронами бренных останков Наполеона, освобожденных в 1840 г. от посмертного плена. Все эти благие начинания с шумом рушились трактатом 3 (15) июля [1840 г.] и отстранением Франции от восточного дела по поводу ее разногласия с общими видами великих держав.

Было ли вправе жаловаться на это отстранение правительство, которого сомнения, нерешимости и внутренние опасения целый год длили неизвестность по делу, от которого очевидно зависело сохранение европейского мира? В противность торжественным обязательствам, им [французским правительством] принятым коллективной пятисрочной нотой в кризисе 1839 г., французский кабинет подчинял теперь правосудное решение дела угодности и согласию египетского паши. Кабинет Тьера, убедившись в невозможности привлечь к своим видам другие державы и укрепить за Мухаммедом Али Сирию в потомственное владение, направлял все свои усилия к тому, чтобы мимо посредничества Европы, в противность ноте 15 (27) июля [1839 г.], примирить Порту с пашой и под влиянием критических обстоятельств, угнетавших Османскую империю в эту эпоху, узаконить притязания счастливого вассала. Не говоря уже о том, что подобное заключение вовсе не подобало достоинству и самолюбию великих держав, какие поруки представляло оно в будущем? После опыта семилетней постоянной тревоги, разрешившейся кризисом 1839 г., было ли благоразумно предоставить вопрос о войне и мире Европы ненасытному честолюбию египетского паши и его сына, капризу 17-летнего султана и проискам гаремов и вельмож или первой вспышке народных страстей в Сирии и в Анатолии?..

Обязавшись обеспечить целость и неприкосновенность Османской империи, французское министерство произвольно поясняло теперь, что целость и неприкосновенность империи не только останутся ненарушимыми, но даже будут упрочены отторжением навсегда обширной ее области в удовлетворение прихотей Мухаммеда Али. Основываясь на подобной гипотезе, оно называло Мухаммеда Али вернейшей опорой власти султанов, «стражей престола от всяких внутренних и внешних напастей». Ужели отказ египетского паши от всякого участия в отчаянной борьбе султана против России, а затем кампания 1832 г. и возгласы его к Европе о независимости, и постоянные его угрозы новым походом в Малую Азию, и укрепления Колек-Богаза, и изменническое задержание флота в Александрии, и вероломные окружные письма к пашам, и янычарское притязание о свержении верховного везира, — ужели все эти враждебные посягательства вассала оправдывали произвольную гипотезу, на которой основывалось ходатайство французского двора в его пользу?

С другой стороны, Франция указывала на Дунайские княжества, одаренные особенными политическими правами, и даже на отторженное от Турции Греческое королевство. Но при этом упускалось из виду именно то самое, на чем были основаны и чем были оправданы великодушные заботы России о судьбе единоверных и единоплеменных народов, равно как и согласие Европы на независимость Греции, а именно — развитие внутреннего самобытного элемента народного, элемента христианского, сопряженного с политической жизнью племен и уже несовместного с фанатическим владычеством поблекшего полумесяца. Что же касается арабского народного элемента и политического его олицетворения в семье румелийского турка, мы уже имели случай заметить, что публицисты и путешественники, которых теории руководили народным мнением во Франции, верили в призрак.

При таком расположении умов после суетных сопротивлений Тюильрийского кабинета видам великих держав трактат 3 (15) июля показался оскорбительным народному самолюбию французов, взволновал страсти и привел в недоумение правительство, осужденное подчинять политические свои акты впечатлениям толпы. Журналы, всегда готовые раздувать пламя народных страстей, хором испустили жалобный вопль на всю Европу и преимущественно на Россию и на Англию, которые играли первенствующую роль в развязке восточного дела и которых единомыслие делало бессильными все возгласы. Вопль на Россию был уже десять лет сряду обычной нотой всех журнальных напевов Парижа; но Англия, эта десятилетняя подруга, великодушная наперсница Июльской революции, вновь стала вероломным Альбионом классической эпохи войн революционных и Наполеоновых. Журналы требовали войны, но было очевидно, что ни Англии, ни России Франция не могла угрожать войной. Оглядываясь вокруг, она могла убедиться в том, что она союзников не имела. Чтобы принять участие в открывшейся на Востоке войне и искать там союзника в египетском вассале, надлежало прежде всего владеть морем… а состязаться в Средиземном море с Англией, когда Черноморский флот был готов к походу, а Балтийский оставался за плечами, было безумно.