Читать онлайн «Подъем и падение Запада». Страница 146

Эксперты президента Буша рекомендуют Белому дому сотрудничать с Пекином — подтолкнуть его к созданию «картеля стран–потребителей», члены которого совместными усилиями могли бы вынудить крупные страны–экспортеры (вроде Саудовской Аравии) принять меры для снижения нефтяных цен.

Главное: Запад должен разработать скоординированный план возвращения энергетической независимости. Администрация Буша в 2005 г. предоставила топливно–энергетическим компаниям льготы на 11 млрд долл. Но здравомыслящим все же не удалось побудить Вашингтон выпускать менее энергопотребляющие автомобили.

Ключевой вопрос будущего, согласно Бжезинскому, это «проснутся ли Соединенные Штаты окруженными ненавидящими их антиамериканскими демагогами или Америка построит привлекательное мировое сообщество, имеющее общие интересы»[743]. Последнее не предполагает мировое правительство, которое Бжезинский называет непрактичной идеей — единственным мировым правительством может быть лишь американская глобальная диктатура (нестабильное, саморазрушающее предприятие).

Это осевая идея. Только союз с Европой кажется Бжезинскому залогом долгого американского глобального доминирования. «Будучи вместе, Соединенные Штаты и Европейский союз являют собой основу глобальной политической стабильности и экономического богатства». (Желательной была бы и поддержка этого союза Японией.) На основе союза США и ЕС можно создать мощное международное сообщество, привлекательное для многих. Итак, лидерство, а не доминирование; привлечение европейских союзников, а не их высокомерное игнорирование, «интеллектуально ответственные усилия того, кого американский народ избрал своим президентом и который обязан приложить силы для просвещения собственного народа… И лишь два берега Атлантики, работая вместе, могут проложить подлинно глобальный курс, который улучшит состояние международных отношений». Трансатлантический альянс США — ЕС — вот на чем следует строить Соединенным Штатам мировую политику. Так советует традиционный «атлантический» истеблишмент нуворишам и новичкам неоконсервативной волны.

Исходя из этого базового элемента, Вашингтон должен формализовать систему отношений в треугольнике Америка — Япония — Китай. В противном случае Азия второго десятилетия XXI в. будет напоминать Европу второго десятилетия XX в. Если же Япония и Китай сомкнут руки на основе односторонней ремилитаризации Японии (способной быстро стать ядерной державой), то в американской мире произойдет нечто сродни военно–политическому цунами. Тогда Америке придется быть «одинокой крепостью на холме, отбрасывающей угрожающую тень на все низлежащее. Тогда на Америку будет сфокусирована ненависть всего мира»[744].

США должны достичь максимально возможной в условиях технологической революции безопасности — но не за счет собственного ухода в свою североамериканскую скорлупу, ибо тогда «мир немедленно погрузится в политически хаотический кризис. Европа, будучи в состоянии брожения, устремится к особому соглашению с Россией. На Дальнем Востоке, на корейском полуострове разразится война, которая ускорит ядерное вооружение Японии. В Персидском заливе Иран станет доминирующей державой, угрожая соседям–арабам». Американцам придется немедленно вступить в локальные войны, чтобы сократить их масштабы.

«Политически мощная Европа, способная конкурировать экономически и не зависящая более от Соединенных Штатов, практически неизбежно будет противостоять Америке в двух регионах, стратегически важных для Америки: на Ближнем Востоке и в Латинской Америке. Соперничество будет особенно ощутимо на Ближнем Востоке, находящемся рядом с Европой и откуда Европа получает столь необходимую ей нефть»[745]. И все же именно здесь, по мнению Бжезинского, пролегает главная линия, способная помочь доминированию Америки в мире на несколько ближайших десятилетий.

Так, проатлантический истеблишмент, господствовавший в США пятьдесят лет, между 1941–2001 гг., старается противостоять «неоконсервативной» Америке, пришедшей к власти с президентом Бушем–младшим.

Контраст нынешнего Совета национальной безопасности итого, который возглавлял Бжезинский, очевиден. И Кондолиза Райс гордится своим детищем: «Я не хотела бы иметь СНБ, похожий на СНБ прежних времен, — действующий в низком ключе, занимающийся координацией, а не оперативными проблемами, маленький и менее энергичный». До прихода на пост госсекретаря, возглавляя СНБ, Райс требовала прежде всего безусловной лояльности, полного подчинения курсу президента и всем его привычкам: «Вашей первой обязанностью является поддержка президента. Если президент желает иметь текст 12‑го размера печати, а вы подаете ему 10‑го, ваша обязанность дать нужный размер». Традиционалисты типа Бжезинского утверждают, что Райс превратила Совет национальной безопасности в организацию, которая служит индивидуальным прихотям одного человека в ущерб лучшему служению национальным интересам. Традиционалист размышляет: «Существуют две модели осуществления функций советника по национальной безопасности — снабжать президента информацией и управлять СНБ как организацией. Сложность состоит в том, чтобы решать обе задачи». Будучи советником президента по национальной безопасности, Кондолиза Райс, по мнению традиционалистов, ежеминутно была занята тем, чтобы быть на стороне президента, постоянно шепча ему что–то на ухо, становясь его alter ego в вопросах внешней политики. Это изменило роль СНБ как центра анализа, способного критично взглянуть на свой курс. В результате государственный секретарь Колин Пауэлл, видимый миру как обладатель «голоса разума» рядом с импульсивным президентом, стал восприниматься президентскими лоялистами как подозрительная личность. Пауэллу приходилось не раз оправдываться перед иностранной аудиторией.

Эти отношения противоречивы. С Западом у Китая были разные отношения, и взаимная симпатия, и суровое отчуждение. И смесь двух тенденций, когда, скажем, в XIX в. американские евангелисты жестко ломали китайские традиции, когда в начале XX в. американцы весьма грубо требовали от китайцев установления республиканской формы правления, а получили в 1920‑е гг. господство китайских генералов.

А ныне американцы испытывают подлинную обеспокоенность грандиозным ростом восточноазиатской страны, приростом ее ВНП на девять процентов в среднем в год. Отныне слышны обвинения в сознательной девальвации юаня, в «краже» американских рабочих мест, в нарушении прав своих рабочих, делающих китайские товары такими конкурентоспособными. Речь уже заходит о торговой войне.

Еще десять лет назад такое было абсолютно невозможно. Но сейчас мы видим даже уменьшение численности иностранных студентов в США на 14 тысяч. Все меньше шансов на то, что президенты азиатских стран выйдут из американских университетов, как, скажем, нынешний президент Филиппин Глория Аройя (окончившая Джорджтаунский университет).

Быстрота происшедших изменений не позволила Вашингтону нащупать верную стратегию. Взобравшиеся на вершину мировой пирамиды американцы оказались неспособными дать ясный анализ того, что им несет бурный подъем Китая. Отсюда всеобщая чувствительность. Новое поколение китайских дипломатов весьма отличается от прежнего — они говорят на иностранных языках, они могут объяснить взаимоотношения неоконсерваторов между собой в Вашингтоне.

Уже на текущем этапе антикитайская кампания была бы в США неизбежной, если бы Пекин не приглашал с такой широтой американцев на свой внутренний рынок. Такие американские компании, как «Дженерал моторз», «Моторола», «Проктер энд Гэмбл», получают значительные прибыли на внутреннем китайском рынке (до 26 млрд долл. — объем продаж). Терпят от китайского экспорта в основном средний и малый американский бизнес. И все же американцы (совместно с японцами и южнокорейцами) настаивают на ревальвации юаня, имеющего с 1994 г. фиксированный курс в отношении доллара (8,3 юаня = 1 доллар США). Американские фирмы хотели бы видеть ревальвацию на 30–40 процентов.

Америка все чаще встречает в китайцах конкурентов на самых далеких широтах. США и КНР противостоят в нескольких конфликтных районах. Общая линия — завязать особые отношения с богатыми ресурсами странами — у Китая осталась, и это грозит немалыми противоречиями.

Оптимисты говорят, что Китай бурно развивается, и нет оснований думать, что он сам прервет этот, столь благоприятный для него процесс. А пессимисты указывают на Германию, бурно развивавшуюся в 1939 г., и на Японию с ее феноменальным ростом в 1941 г. Логика действий великих держав иная.