Читать онлайн «Теория праздного класса». Страница 91

Классическая филология, а также ее привилегированное положение в системе образования, за которое с таким безрассудным пристрастием держатся высшие учебные заведения, содействуют формированию известной духовной позиции и снижению экономической эффективности современного поколения образованных людей. Она делает это, не только выдвигая архаичный идеал человека, но также прививая дискриминацию в отношении почетного или позорного в знаниях. Этот результат достигается двояко: 1) внушением привычного отвращения к тому, что является просто полезным, в противоположность тому, что почетно, и формированием вкусов новичка таким образом, что он начинает искренне находить удовлетворение исключительно в таких упражнениях ума, которые обычно не приносят никакой производственной или социальной выгоды; и 2) использованием времени и сил обучающегося для приобретения знаний, которые не имеют никакой пользы, разве что в той мере, в какой эти знания, начав по традиции включаться в сумму обязательных для учащегося, повлияли таким образом на манеру выражения и терминологию, которыми пользуются в практически полезных отраслях знания. Если бы не это терминологическое затруднение — которое само является следствием моды на классическую филологию в прошлом, — знание древних языков, например, не имело бы никакого практического значения ни для какого исследователя или ученого, не занимающегося делом, носящим главным образом лингвистический характер. Разумеется, во всем этом нет ничего, что бы говорило о культурном значении классической филологии, и нет никакого намерения с пренебрежением отнестись к ней или к тому направлению, которое дает студенту ее изучение. Это направление представляется экономически бесполезным — факт, достаточно хорошо известный, надо признать, и он не должен беспокоить того, у кого есть приличное состояние, чтобы обретать утешение и силу в знаниях в области классической филологии. Тот факт, что классическое образование снижает способности учащегося как работника, не встречает особого понимания со стороны тех, кто невысокого мнения о практическом мастерстве по сравнению с культивированием благопристойных идеалов:

Благодаря тому обстоятельству, что в нашей системе образования эти знания стали частью элементарных требований, способность изъясняться на известных мертвых языках южной Европы и понимать речи древних не только является лестным для лица, находящего случай продемонстрировать свою образованность в этом плане, наличие таких знаний служит в то же время рекомендацией всякого ученого мужа для его аудитории как неподготовленной, так и ученой. По общему мнению предполагается, что на приобретение этих по существу бесполезных сведений нужно будет потратить сколько-то лет, и отсутствие этих сведений создает заведомое предположение как о спешном и поверхностном учении, так и о грубой практичности, которая столь же противна общепринятым нормам серьезной учености и интеллектуального престижа.

Это явление похоже на то, что происходит при покупке любого предмета потребления покупателем, не являющимся искушенным ценителем материалов или мастерства обработки. Он производит оценку стоимости предмета главным образом на основании дороговизны, видной в отделке тех декоративных частей и деталей, которые не имеют прямого отношения к внутренней полезности предмета; при этом предполагается, что существует какая-то не поддающаяся определению прямая зависимость между внутренней ценностью предмета и стоимостью украшений, добавленных для того, чтобы этот предмет продать. Предположение, что обычно не может быть серьезной учености там, где отсутствует знание классической филологии и гуманитарных наук, приводит к демонстративному расточению студентами времени и сил, затрачиваемых на приобретение таких знаний. Традиционное настаивание на толике демонстративного расточительства как требование, предъявляемое всякому престижному образованию, оказало влияние на наши каноны вкуса и полезности в вопросах эрудиции, подобно тому как тот же самый принцип повлиял на наше суждение о полезности производимых товаров.

Правда, демонстративное потребление в качестве средства достижения почета все больше и больше вытесняло демонстративную праздность, и освоение мертвых языков уже больше не является таким властным требованием, каким оно было когда-то, а вместе с этим ослабла его талисманная сила как ручательства учености. Это так, но справедливо также и другое: классические языки не потеряли своей ценности в качестве ручательства в академической почтенности, поскольку для достижения этой цели необходимо лишь, чтобы ученый был в состоянии представить в доказательство какие-то знания, которые традиционно признаются свидетельством расточения времени, а классические языки очень подходят для этого. В самом деле, почти не возникает сомнения, что именно их полезность в качестве доказательства растраченных сил и времени, а следовательно, денежной силы, необходимой для того, чтобы позволить себе эту расточительность, обеспечила классической филологии ее привилегированное положение в системе высшего образования и привела к тому, что она является самым почитаемым из всех видов учености. Лучше любой другой суммы знаний она служит декоративным целям праздно-светского образования и является, следовательно, действенным средством приобретения почета.

В этом отношении до недавнего времени у классической филологии не было соперников. На Европейском континенте опасного соперника у нее нет и сейчас, но в образовании праздного класса в американских и английских учебных заведениях соперником классической филологии в борьбе за первенство стала университетская атлетика — если атлетику можно безоговорочно относить к сфере образования, — завоевав себе признанное положение как полномочная область достижений в учении. В свете тех праздно-светских целей, которые стоят перед образованием, атлетика обладает очевидным преимуществом перед классической филологией, так как успех студента как спортсмена предполагает не только расточение времени, но и расточение денег, а также обладание определенными в высшей степени непроизводственными архаическими чертами характера и темперамента. В немецких университетах атлетику и «греческие братства» в качестве академических занятий праздного класса в какой-то мере заменили искусное и различающееся по степеням пьянство и формальное дуэлянтство.

Введение классической филологии в систему высшего образования едва ли могло быть связано с праздным классом и его примерами добродетели — архаизмом и расточительством, но цепкое удерживание высшими учебными заведениями классического образования и та высшая степень почетности, которая все еще ему приписывается, несомненно, объясняются тем, что оно полностью сообразуется с требованиями архаизма и расточительности.

Слово «классический» всегда содержит такой элемент смысла, как «расточительный» и «архаичный», употребляется ли оно для обозначения мертвых языков, устаревших или устаревающих форм мышления и способов выражения в живом языке или же для обозначения различных статей ученой деятельности или ее атрибутов, в применении к которым оно менее уместно. Так, например, как о классическом английском языке говорят об архаичном диалекте английского языка. Его употребление обязательно во всякой устной или письменной речи при обсуждении серьезных тем, а свободное пользование им придает достоинства даже самым банальным, тривиальным и нудным разговорам. Наиболее современные формы выражения мысли, конечно, не употребляются в письменной речи; представление о праздно-светских приличиях, требующих архаичности языка, присутствует даже у наименее образованных или гоняющихся за сенсацией авторов— достаточно сильное, чтобы не допустить в этом прегрешения. С другой стороны, высочайший и наиболее традиционалистский стиль архаичного способа выражения — что очень характерно — используется должным образом только при общении между антропоморфическим божеством и его подданными. Посередине между этими крайностями лежит повседневный язык праздно-светской разговорной речи и литературы.

Изысканная манера выражения на письме и в устной речи является эффективным способом приобретения почтенности. Важно с известной точностью знать, какая степень архаичности требуется традицией при обсуждении любой заданной темы. Языковое употребление разнится, начиная с церковной кафедры и кончая рынком; последний, как можно ожидать, допускает употребление сравнительно новых и метких слов и оборотов речи даже лицами с утонченным вкусом. Отчетливое избегание неологизмов является почетным, оно говорит в пользу того факта, что на приобретение устаревшей манеры речи было потрачено время, и, более того, показывает, что говорящий с раннего детства привычным образом был связан с лицами, хорошо знакомыми с устаревшим языком. Оно, таким образом, обнаруживает его праздно-светское происхождение. Подчеркнутая «чистота» языка считается доказательством того, что несколько последовательных жизней прошли вдали от грубо полезных занятий, хотя такое доказательство не вполне убедительно.