Читать онлайн «Антология современного анархизма и левого радикализма, Том 2». Страница 73

Здесь необходимо ещё установить различие между описываемой нами «имперской» формой правления и тем, что веками называлось «империализмом». Под этим термином мы понимаем экспансию того или иного государства-нации за пределами своих границ, создание колониальных отношений (зачастую скрываемых за ширмой модернизации) в ущерб народам, прежде чуждым евроцентристским процессам капиталистической цивилизации. Мы также понимаем под этим агрессивность, проявляемую сильными нациями в отношении наций бедных в государственной, военной, экономической, культурной и даже расовой областях.

На нынешней же фазе «имперского» развития мира империализма в выше описанном понимании больше нет. Если он ещё и сохраняется, то лишь в виде явления, в рамках которого его ценности и полномочия переходят на уровень «Империи». Точно так же нет более и государства-нации: от него ускользают три существеннейших характерных признака суверенитета — полномочия в области обороны, политики и культуры, каковые поглощаются и заменяются центральной властью «Империи». Почему мы называем «Империей» (настаивая на новизне юридической формулировки, которую предполагает этот термин) то, что можно было бы просто рассматривать как американский империализм в эпоху, последовавшую за падением Берлинской стены? На данный вопрос наш ответ ясен: вопреки утверждениям некоторых приверженцев национализма, «Империя» эта не американская. Кстати, за всю свою историю США были в значительно меньшей степени империалистами, нежели англичане, французы, русские или же голландцы. Нет, «Империя» эта просто капиталистическая: это порядок «коллективного капитала», то есть той силы, которая победила в гражданской войне XX века.

Бороться с «Империей» во имя государства-нации — значит проявлять полнейшее непонимание реалий наднационального управления, его имперского облика и классовой природы: такая борьба относится к области мистификации. В «Империи», созданной «коллективным капиталом», участвуют как представители американского капитала, так и их европейские коллеги, а также те, кто сколачивает своё состояние на коррупции в России, наряду с капиталистами арабского мира, Азии или Африки, которые могут позволить себе направить своих детей на учёбу в Гарвард и помещать деньги на Уолл-стрит.

Конечно же, руководство Соединенных Штатов не отказалось бы взять на себя ответственность за имперское правление. Тем не менее мы с Майклом Хардом полагаем, что такое суждение нуждается в уточнении. Отныне образование элиты американского общества само уже в широкой степени зависит от многонациональной структуры власти. «Монархическая» власть американского президентского строя подвержена влиянию «аристократической» власти крупных финансовых и производственных транснациональных корпораций. Одновременно она должна учитывать давление, оказываемое бедными нациями и организациями трудящихся с их ораторскими функциями, то есть считаться с «демократической» властью представителей эксплуатируемых слоев населения и лишенцев.

В результате снова становится актуальной определение имперской власти «по Полибию»[107], которое обеспечит экспансию конституции США, позволяющую ей развить во всемирном масштабе многообразие управленческих функций и вовлечь в свою собственную динамику процесс построения всемирного общественного пространства. Знаменитый «конец истории» как раз и состоит в достижении этого равновесия между королевскими, аристократическими и демократическими полномочиями, установленными в конституции США и имперски распространенными на всемирный рынок.

В действительности добрая доля претензий на господство со стороны «Империи» полностью иллюзорна. Тем не менее это не мешает ее правовому, политическому и суверенному порядку быть, возможно, куда более эффективным и, конечно же, более тоталитарным по сравнению со всеми предшествовавшими формами правления. Так как он постепенно укореняется во всех регионах мира, используя экономико-финансовую унификацию мира в качестве властного инструмента имперского строя. Более того: он усиливает свой контроль за всеми сторонами жизни. И поэтому мы настаиваем на новом, «биополитическом» качестве имперской власти, появившемся вместе с характеризующим его явлением, а именно с переходом от организации труда «по Форду» к постфордистской организации, переходом от промышленного способа производства к более обширным формам создания прибавочной стоимости (и эксплуатации): формам социальным и нематериальным, формам, охватывающим жизнь в ее интеллектуальных и эмоциональных проявлениях, во времени воспроизводства, миграционных потоках обездоленных, кочующих по континентам планеты... «Империя» строит биополитический порядок, так как сам процесс производства стал биополитическим.

Иными словами, в то время как государство-нация пользуется дисциплинарным инструментарием для организации осуществления своих властных полномочий и обеспечения процессов нахождения согласия, строя, таким образом, соответствующие социально-производственную и гражданскую модели общества, «Империя» развивает инструменты контроля, пронизывающие все стороны жизни и перестраивающие их в соответствии с производственными и гражданскими схемами, соответствующими тоталитарным способам воздействия на человеческую деятельность, на окружающую среду, социальные отношения, область культуры и так далее...

И если отрыв производства от той или иной конкретной территории побуждает общество к большей мобильности и гибкости, то одновременно это явление усиливает пирамидальное построение власти и глобального характера контроля за деятельностью общества, затрагиваемого данным процессом. Таковой представляется отныне необратимым вне зависимости от того, идет ли речь о переходе наций в «Империю», о перемещении создания богатства от предприятий к обществу и от труда к обладанию информацией или же об эволюции способов правления от дисциплинарных к контрольным.

Каковы причины такого перехода? С нашей точки зрения, они являются результатом борьбы рабочего класса, пролетариев стран третьего мира и освободительных движений, которые прошлись по бывшему миру реального социализма. Таков Марксов подход: борьба порождает развитие, пролетарское движение творит историю.

Так, борьба трудящихся против тейлоризма ускорила научно-техническую революцию, приведшую в дальнейшем к социализации и информатизации производства. Точно таким же образом неодолимый напор рабочей силы в постколониальных странах Азии и Африки породил одновременно резкий скачок производительности и рост народных движений, пошатнувших жесткость национальных рамок рынков труда. И наконец, в так называемых социалистических странах тяга к свободе со стороны новой технической и прочей интеллигенции разбила обветшавшую социалистическую дисциплину и уничтожила, таким образом, искусственный сталинский перекос всемирного рынка.

Построение «Империи» представляет собою реакцию капитализма на кризис старых систем, дисциплинировавших рабочую силу во всемирном масштабе. Оно открывает этим новый этап борьбы эксплуатируемых против власти капитала. Государство-нация, сковывавшее классовую борьбу, агонизирует точно так же, как до него канули в Лету государство колониальное и государство империалистическое. Приписывать рабоче-пролетарскому классовому движению такое изменение парадигмы власти капиталистов — это все равно что утверждать, будто бы люди приближаются к своему освобождению от капиталистического способа производства. И дистанцироваться от тех, кто льет крокодиловы слезы над кончиной корпоративных соглашений между социализмом и национальным профсоюзным движением, как и от тех, кто оплакивает старое, доброе, но уже прошедшее время, ностальгически тоскуя по социальному реформизму, проникнутому озлоблением эксплуатируемых и ревностью, зачастую тлеющей под утопией. Нет, мы все находимся внутри всемирного рынка. И мы пытаемся стать выразителями разума, которое мечтало о том, чтобы когда-нибудь объединить эксплуатируемые классы в коммунистический Интернационал. Так как мы видим в этом рождение новых сил.

Может ли такая борьба стать достаточно массовой и действенной, чтобы дестабилизировать или даже изменить структуру сложной организации «Империи»? Такое предположение вызывает у разношерстных «реалистов» иронию: система же так сильна! Но, с точки зрения критической теории, в разумной утопии нет ничего необычного. Кроме того, нет другого рода альтернативы, так как все мы являемся объектами эксплуатации и управления в рамках именно этой «Империи», а не где бы то ни было ещё. Последняя представляет нынешнюю организацию капитализма в самый разгар его перестройки после века пролетарской борьбы, не имеющей аналогов в истории человечества. Таким образом, наша книга предполагает наличие определенной тяги к коммунизму.