Читать онлайн «Правда об Ираке или Битва в Месопотамии». Страница 88

А Россия и Китай, как представляется, используют иранский кризис для ослабления американского всевластия на Ближнем Востоке. Специалисты считают, что Россия (как и Китай) не имеют желания видеть Иран ядерной державой, но американская гегемония на Ближнем Востоке устраивает ее тоже. Глава вашингтонского отделения российского агентства РИА «Новости» заявил, что США не могут рассчитывать на сотрудничество Москвы. «Десять лет назад, когда Россия была гораздо слабее в финансовом отношении, она могла принимать мелкие подачки. Но не сейчас – Россия не действует заодно с Европой, она действует самостоятельно. Россия хотела бы восстановить свой статус сверхдержавы, и не желает, чтобы ее считали младшим партнером, пресмыкающимся перед Западом... Москва считает Иран выгодным рынком для продажи оружия и хотела бы сохранить его».

Оценка американского генерала Стивена Бланка: отказ России от более тесного сотрудничества с США по иранскому вопросу является «попыткой России обрести статус противоположного полюса, расстраивая планы США в регионе». Американские специалисты полагают, что Иран может обрести статус ядерной державы примерно в 2008 году. Американцы утверждают, что тогда – в случае обсуждаемого тектонического сдвига на Ближнем Востоке, ядерный соблазн охватит Турцию и Израиль.

Даст ли Тегеран бомбу террористам? Только в том случае, если Тегеран не сможет добиться своих целей непосредственным переговорным процессом с Западом. Только в том случае, если «Хезболла» (и другие террористические организации) смогут дать Тегерану нечто, чего не сможет дать Запад. А, вообще говоря, зачем ожесточать Иран, если он все равно добьется своего. Спокойное восприятие его вооружения даст Соединенным Штатам мощного мусульманского партнера. Обеспечит безопасность Израиля. В какой ситуации Тегеран рискнет снабдить участников джихада оружием массового поражения: когда ему будет что терять, или когда ему нечего будет терять?

Если Америка желает видеть действия Ирана ответственными – тогда Вашингтон должен сделать Иран ответственным за важные процессы в ближневосточном регионе. В то же время, предлагая Тегерану экономическую морковку взамен желаемой агрессивно настроенными аятоллами ядерной безопасности, Америка создает неприемлемое сочетание факторов, при котором не могут выиграть все стороны. США получат мусульманского партнера в обеспечении безопасности в критически важном регионе, как бы противостоящего «больному человеку арабского мира» – Египту и даже замещающего королевскую мафию Саудовской Аравии.

Белый дом давно ищет приемлемый сценарий на Ближнем Востоке – показателем чего являются две войны, начатые в 2001 и 2003 годах. В условиях, когда западноевропейские союзники не смогли оказать убедительное давление на Тегеран, а Россия и Китай идут своим путем, неоконсерваторы и демократические империалисты в американской столице ищут новый вариант решения: третья война на Ближнем Востоке, похоже, им уже не по силам.

Если дело заходит так серьезно и размышления об ударе американских сил по иранским ядерным объектам приобретает характер конкретной и актуальной проблемы, то иранское руководство начинает искать надежное убежище на случай нового «шока» с американской стороны. По мнению западноевропейских аналитиков (Михаэль Лаубш – глава европейской исследовательской организации Eurasian Transition Group – и др.) тесные секретные переговоры между Тегераном и Ашхабадом касаются вопроса эвакуации руководства Ирана в Туркменистан, которому есть за что быть благодарным: на протяжении последних лет Иран построил туркменам первоклассную автомагистраль и железную дорогу, навел мосты через реку Теджен, поставил в неурожайные годы зерно и муку.

Казавшийся анемичным ближневосточный мир в начале XXI в. начал жесткое сопротивление главенствующей цивилизации. Только более софистичное понимание агонизирующего огромного мира ислама, раскинувшегося от Атлантического океана до Тихого, дает надежду межцивилизационному сближению, подлинную альтернативу террору с обеих сторон.

Реальной альтернативой является только полный выход американцев из Ирака. Вьетнамский вариант. Нет сомнения, что он болезненный и встретит тысячу «но». Однако все остальные сценарии так или иначе сводятся к усилению на берегах Персидского залива шиитов, к росту воинственности мусульманского мира, к сближению между собой нефтедобывающих стран. К потере союзнической дружественности важных партнеров. К сплочению обиженных развивающихся стран. К союзу России с Китаем и Индией.

Президент Линдон Джонсон вначале тоже и думать не смел об альтернативе американского триумфа, но к февралю 1968 года убедился в порочности всех насильственных вариантов. Президент Буш тоже начинает испытывать отвращение к бесконечным похоронам.

А союзники? Кроме верных бриттов, стоических японцев и угождающих поляков здесь уже нет союзнического половодья. А внутри страны? 11 сентября не имело продолжения, почему же Соединенные Штаты должны развернуться по всем азимутам? Почему они должны смотреть на карты Ирана, Сирии, Саудовской Аравии? Особенно важна своей нефтью последняя, но именно она более неспособна исполнять роль непотопляемого авианосца Америки на Ближнем Востоке. Напуганный Усамой бен Ладеном и общим антиамериканизмом, Эр-Риад перестает оказывать Америке безоговорочную помощь. Сначала саудовский королевский дом отдалился от Афганистана, а затем – от Ирака. «Давайте продолжать изображать превосходные отношения с Саудовской Аравией, а под прикрытием этого искать нового главного фаворита» – пишет Гендерсон[242]. Все консервативные арабские режимы пока «складывают все яйца» в американскую корзину. Но они боятся, что речи о демократизации американцы вдруг начнут воспринимать серьезно. Никто не согласен своей рукой совершить самоубийство.

Большинство арабских правительств словесно – за победу американцев в Ираке. Но в глубине души они ждут американского поражения здесь. Да и сами американцы дрогнули. Чего стоят лишь тайные визиты в Ирак американского президента. А возможный претендент в президенты от демократической партии – генерал Весли Кларк: «Мы создаем больше врагов, чем союзников»[243]. Ирак, в конечном счете, желает мира и самостоятельности.

Огромный мир, так или иначе, обязан обсуждать, что означает для него феноменальная американская мощь в XXI веке. Но эта мощь – не константа. В самих Соединенных Штатах не прекращается весьма ожесточенная полемика по поводу определения оптимальной линии поведения в мире – максимального могущества и минимального напряжения на внутренние экономические и силовые основы страны.

Америка после войны в Ираке стала «сверхдержавой минус». Глобальная симпатия уступила после войны в Ираке место широко распространенному подозрению в отношении подлинных мотивов реализации американской мощи. Максимы типа «кто не с нами, тот против нас» могут породить лишь смятение в среде друзей и ненависть в стане потенциальных противников. «Возникает риск того, что за границей Америку будут воспринимать как поглощенную в свои проблемы; антиамериканская идеология будет набирать международный престиж по мере того как США будут вести себя как самоназначенный шериф»[244].

Тактику президента Буша-младшего Збигнев Бжезинский называет «теологическим подходом». Его проблема в том, что практически никто в мире не разделяет его одностороннего подхода. «Определение терроризма как врага ведет к игнорированию того факта, что терроризм является летальной техникой устрашения, используемой отдельными индивидуумами, группами, государствами. Но невозможно вести войну против техники или тактики. Скажем, во Второй мировой войне никто не воевал с блицкригом»[245]. Никто не может игнорировать ту историческую реальность, что главной причиной направленного против США терроризма является американская вовлеченность в ближневосточную ситуацию. И терроризм и распространение средств массового поражения «являются симптомами болезненного состояния мировых проблем. Излечение требует последовательной стратегии, которой пока нет». Мир как бы осознал несправедливость условий человеческого существования в различных районах земли.

Беспрецедентный рост политического сознания «среди масс, сделал эти массы крайне восприимчивыми в отношении эмоциональной привлекательности национализма, социального радикализма и религиозного фундаментализма. Этим порывам способствуют осознание неравенства, понятное чувство зависти, раздражения, враждебности, интенсифицированным самовозвышающим культурным и религиозным презрением в отношении гедонизма привилегированных». В этой ситуации мобилизация масс не потребует особых усилий. Как признает Бжезинский, «в отличие от слабых, сильные не могут позволить себе роскошь сверхупрощения». Первые, часто находя несовместимость ислама и других религий с модернизацией, бьются с «великим Сатаной», вторые обязаны проанализировать ситуацию. Но и первые имеют шанс. «Ислам теологически не более враждебен демократии, чем христианство, иудаизм или буддизм»[246].