Читать онлайн «Исав и Иаков: Судьба развития в России и мире. Том 1». Страница 113

Кроме того, есть, как мы знаем, промежуточная территория. «Так говорил Заратустра» Ницше — это художественный метод или научный? «Бытие и Ничто» Хайдеггера — это эссеистика или философия? XX век уже размыл все эти грани донельзя. А XXI завершит его сокрушительную работу. И поди разберись теперь, где проходит граница между пониманием и объяснением, то есть между гуманитарным и естественнонаучным методами исследования, а где гуманитарное переходит в художественное.

И все же мне для начала (чуть позже я опять вернусь к экзистенциальным аспектам используемого метода) хотелось бы оговорить и что-то строго научное.

Речь идет о разнице между научным исследованием, осуществляемым с помощью пассивного наблюдения, и научным исследованием, осуществляемым с помощью активного воздействия на предмет, регистрации и анализа, получаемых с помощью этого активного воздействия откликов. Два метода научного исследования — пассивное наблюдение и анализ активных воздействий — одинаково применяются как в естественных, так и в гуманитарных науках. Их разграничение с научной точки зрения абсолютно корректно.

На геофизическом факультете, где я получал свою первую физико-математическую специальность, были даже кафедры, занимавшиеся только активными воздействиями на изучаемые объекты или только пассивными воздействиями. Разные профессора читали нам разные курсы, подробно разъясняя различие между методами активного воздействия (изучения наведенных полей) и методами пассивного наблюдения (изучения естественных полей).

Гуманитарные исследования сталкиваются с тем же методологическим разграничением между активным воздействием и пассивным наблюдением.

В самом деле, если вы встречаетесь с живым автором и ведете с ним диалог, то в ходе диалога автор может трансформировать компоненты своего поведения, включая содержание своих высказываний. И это — результат активного воздействия, сближающего ваше научное исследование высказываний некоего автора с игровой аналитикой.

Но если вы вчитываетесь в уже сделанное высказывание, то ваше вчитывание не может изменить высказывание так, как может изменить речь живого собеседника ваше полемическое слово, на которое он начнет отвечать. Следя за речью живого собеседника, с которым вы говорите, вы играете. Вчитываясь в уже осуществленное и неизменяемое («не воробей», «не вырубишь топором») высказывание, вы занимаетесь научной деятельностью.

Так, значит, не только в том дело, что мне сейчас необходимо с экзистенциальной точки зрения поговорить с пустотой, оказав на нее воздействие (без которых она говорить не будет) и проанализировав отклики.

Этот — конечно же, для меня основной — экзистенциальный, всегда близкий к художественному, исследовательский смысл может быть дополнен и гораздо более строгими научными соображениями.

С их точки зрения важно, (а) соучаствуете ли вы в создании объекта, который исследуете, или же этот объект вам дан как нечто окончательно оформленное, и (б) можете ли вы посылать в это оформленное свои сигналы и получать отклики, или же вы должны только регистрировать функциональные характеристики объекта.

Пример соучастия в создании объекта: вы хотите исследовать химическое вещество и что-то в него добавляете. При этом вы свой объект досоздаете фактом добавления в него чего-то.

Пример возможности получать отклики от объекта, который вы не можете досоздать: вы не можете досоздать пациента, но вы можете не просто прощупать его пульс, но крикнуть на него (послать ему сигнал) и зарегистрировать изменения пульса.

Пример, в котором этой возможности нет: под землей лежит рудное тело. Вы не можете его возбудить вашими электрическими сигналами, но у рудного тела есть магнитные свойства, и вы можете исследовать создаваемую этим рудным телом аномалию.

От примеров, связанных с естественными науками, повторяю, весьма нетрудно перейти к примерам, связанным с науками гуманитарными. А поскольку мое исследование осуществляется на этой территории, то я, снабдив свой методологический экскурс естественно-научными наглядными примерами, перехожу к примерам собственно гуманитарным.

Вы, например, не являетесь современником Наполеона, но располагаете историческими свидетельствами по поводу наполеоновской эпохи. Воскресить Наполеона вы не можете… Переиграть Бородино и битву под Ватерлоо не можете… Но вы можете и использовать по-новому сведения об этих состоявшихся событиях, и попытаться добыть новые сведения.

В этом случае вам отведена роль пассивного наблюдателя. Кстати, эту же роль вы можете исполнять и являясь современником событий, которые исследуете. Для этого достаточно устраниться от участия в событиях. Часто это рекомендуется еще и для того, чтобы, так сказать, сохранить дистанцию, а значит, и объективность.

Являюсь ли я, как исследователь, пассивным наблюдателем того, что исследую? Не вполне. И именно в связи с тем, что не вполне, я имею с научной (а не только экзистенциальной) точки зрения право построить еще один, второй по счету уровень периферии исследуемой мною системы, именуемой Текст, заполнив его откликами на мои активные, пусть и слабые, воздействия.

Подчеркну, что эта моя возможность не сводится к соучастию в формировании Текста, хотя и это существенно. Ведь, высказываясь по поводу развития, я вбрасываю нечто дополнительное в исследуемый мною химический реактив под названием «совокупные высказывания о развитии». То есть досоздаю исследуемое своей собственной исследовательской деятельностью.

Но намного важнее то, что одновременно с таким досозданием Текста я активно воздействую на предмет и его фактологическую базу, посылая сигналы в виде тех же своих высказываний о развитии и замеряя воздействие этих сигналов.

То есть я являюсь и досоздающим объект исследователем (что в конце концов и не настолько важно), и исследователем, применяющим метод активных воздействий и откликов (что крайне важно).

Но чем же достигается активность моего исследовательского метода?

Тем, что я сначала создаю весьма атипичный по размерам газетный материал (36 полос в течение 9 месяцев). А уже затем, отследив реакции на этот сериал, пишу книгу, в которой перерабатываю сериал, расширяю его и вывожу за всяческие публицистические рамки, не стирая при этом основных черт предыдущего «сериального» высказывания. А зачем я буду стирать эти черты, если именно они и только они позволяют мне сделать исследовательский метод активным?

Ведь, только превращая каждую из опубликованных газетных полос в сигнал и анализируя отклик на этот сигнал, я могу и по ходу газетного марафона, и в процессе превращения газетного сериала в книгу осмыслить отклики, структурировать их и превратить в отдельный и наиважнейший слой периферии исследуемого мною Текста.

Предположим, что вместо этого я просто писал бы книгу. Тогда у меня не было бы возможности исследовать отклики на книгу как высказывание одновременно с написанием книги. Сначала никто не будет откликаться, потому что не на что. А потом… Потом книга приобретает окончательность, и включить в нее аналитику откликов невозможно.

Теперь читателю, надеюсь, понятно, почему двухэтапное исследование (газетный сериал — книга) предоставляет другие методологические возможности, нежели просто написание книги. Дело тут не только в экзистенциальных моментах. Дело в научной процедуре как таковой. Двухэтапная процедура дает принципиально иные, гораздо большие исследовательские возможности.

Оговорив наличие у меня этих не вполне тривиальных возможностей (равно как и более тривиальных возможностей досоздавать исследуемое), я должен калибровать свои активные исследовательские возможности. То есть определять, являются ли оказываемые мною активные воздействия слабыми или сильными, явными или неявными.

Мне случалось оказывать и достаточно сильные воздействия на предмет, который я изучал. Но по отношению к предмету, который я изучаю сейчас (и фактологическую базу которого называю Текст), я не оказывал никаких сильных воздействий. Но слабые воздействия оказывал. Эти слабые воздействия — учащение или замедление пульса пациента в ответ на мои к нему обращения — должны быть учтены или нет?

Отвечаю: несомненно должны! Как исследователь, я просто не имею права отказываться от драгоценной возможности изучения свойств предмета с помощью регистрации откликов на собственные воздействия. Такой отказ был бы абсолютно непрофессионален. Другое дело, что отклики откликам рознь. Есть отклики достаточно сильные и абсолютно неинтересные с исследовательской точки зрения. А есть отклики совсем другие.

Выявление таких, «совсем других», откликов, доказательство того, что они «совсем другие», систематизация этих откликов, их сопряжение с ядром и первым слоем периферии той системы, которую я называю Текст, — задача данной части моей работы.