Читать онлайн «Все сражения русской армии 1804-1814. Россия против Наполеона». Страница 118

А.И. Михайловский-Данилевский, находившийся в окружении российского императора во время Лейпцигской битвы, считал, что он «начальствовал армиями, а не кто другой, к князю Шварценбергу потеряли доверенность, а прочие два монарха ни во что не вступались». Причем мемуарист указывал, что такая ситуация сложилась не сразу, а постепенно: «Александр, ознакомившись в течение двух месяцев с австрийцами, уже не оказывал им такой уступчивости, как в начале союза своего с ними, при разногласиях он твердо настаивал в своих мнениях. Пруссаки во всем ему покорялись, и сами австрийцы, признавая его возвышенные дарования и отвержение его всяких личных честолюбивых видов, начинали его слушаться, тем более что присоединение к нам армий Беннигсена, Бернадотта и Блюхера увеличивало число войск, непосредственно зависевших от распоряжений государя, истинного Агамемнона великой брани» [532] .

Можно даже подписаться под правильностью определения Александра I как «Агамемнона царей Европы» (он таковым являлся в действительности), но вот в честолюбии ему никак отказать нельзя. Просто его честолюбие заключалось не в занимаемой должности (он и так был императором великой державы – куда уж больше), а в общественном признании его заслуг. Стать победителем самого Наполеона – вот его честолюбивая цель! Кроме того, главнокомандующий – это ответственность, а вот от ответственности он всегда устранялся. Да и как умный человек, российский император понимал, что при отсутствии нужного боевого и тактического опыта он не сможет командовать на поле сражений. Как верно заметил об этом тот же Михайловский-Данилевский, в целом положительно отзывавшийся о военных способностях императора: «сколько я ни видел государя, рассуждавшего о военных делах на поле, его мнения были самые основательные и дальновидные, но в нем была какая-то недоверчивость к самому себе, и он имел тот недостаток для военного человека, что он не скоро узнавал местное положение поля сражения, или, говоря техническим выражением, он с трудом мог ориентироваться» [533] . «Недоверчивость к самому себе» и неумение «ориентироваться» – это сильные качества для полководца! Да, одно дело – руководить и давать указания главнокомандующим, а другое – каждодневно заботиться о дисциплине, боеприпасах, продовольствии и амуниции, составлять расписания и маршруты, вести полки, расставлять их по месту, направлять в бой, в общем, не царское это дело.

Тут необходимо отметить еще один аспект, поскольку наличие номинального и теневого главнокомандующего с точки зрения военной науки не могло привести ни к чему хорошему, а только грозило возможной катастрофой для войск. Как показал отечественный опыт, русских главнокомандующих (Кутузова в 1805 г., Барклая в 1812 г., Витгенштейна в 1813 г.) присутствие в армии Александра I не просто стесняло, но часто приводило к фактическому отсутствию командования. Они, как люди военные и как верноподданные, привыкли смотреть императору в рот (по всем регламентам – верховному главнокомандующему) и ждали от него руководящих указаний. Царь упорно этого не хотел понимать. Спасибо, что в начале кампании 1812 г. сановники попросили его уехать из армии. Если Кутузов в 1813 г., уже имея заслуги, смог проводить собственную линию лишь при коррекции царя, то уже «молодой» генерал Витгенштейн фактически полукомандовал армией. В данном случае наличие австрийского главнокомандующего давало возможность хоть почувствовать Александру I сопротивление материала. Русские генералы бы только соглашались с высочайшим мнением. В силу этого он лишний раз старался не вмешиваться в дела управления, а делал это, вероятно, с подачи своих советников (Барклая, Толя, Дибича, Жомини), только тогда, когда решения Шварценберга были слабы в профессиональном отношении или противоречили выработанной стратегической русской линии. То есть российский император, являясь военно-политическим вождем коалиции на континенте, только направлял движения армий в нужное русло, а чаще всего подстегивал медлительного Шварценберга, больше всего боявшегося потерпеть поражение от Наполеона. За год Александр I, безусловно, набрался опыта и мог уже адекватно оценивать военную ситуацию, во всяком случае в стратегическом плане. Но именно благодаря императору и его возрастающему престижу Россия заняла в Европе ведущее место. Примечательна высокая оценка этих усилий самого крупного (после смерти М.И. Кутузова) российского полководца М.Б. Барклая де Толли. 15 января 1814 г., когда русские войска только вступили на территорию Франции, он изложил свои суждения в частном письме к неизвестному адресату: «Если Россия, как возрожденная, выйдет из этой борьбы, покрытая бессмертною славою, и поднимется до высшей ступени значения и могущества, то причину этого надо искать в плане кампании 1813 года, начертанном с предусмотрительностью и остроумием. Особенно же в твердости и неуклонности нашего императора, выносливому терпению и неутомимому попечению которого мы обязаны этим еще никогда невиданным феноменом, что такая огромная и сложная коалиция до сей поры существует и с энергией преследует все ту же цель» [534] .

Возвратившийся во Францию Наполеон вынужден был, как и в 1813 г., вновь заниматься формированием уже новой армии. Но если в 1813 г. в его распоряжении еще оставались ресурсы подвластной ему Европы, то к 1814 г. его возможности резко сузились, под его контролем фактически осталась только одна французская территория. Теперь Франция в одиночку должна была сражаться со всей Европой. Как заметил один рядовой в конце 1813 г.: «Черт возьми, хорошую штуку мы выкинули. Пошли за русскими в Москву, чтобы привести их во Францию» [535] . Но если причину катастрофы Русского похода можно было оправдывать и списывать на непогоду и русские морозы, то кто явился виновником в провале кампании 1813 г.? Изменники-немцы?

Французский император под влиянием грядущей опасности вновь проявил незаурядную энергию и развил бешеную деятельность, стремясь воссоздать потерянную военную мощь. Опять он смог призвать конскриптов 1815 г. (хотя на их подготовку нужно было время), мобилизовать жандармов, национальную гвардию, лесников, таможенников и других. Выполняя армейские заказы, интенсивно работала промышленность. Из-за нехватки денежных средств на военные нужды принимались чрезвычайные меры и вводились новые налоги. Но финансы уже оказались истощены в такой же степени, как и армия. Французы в течение 15 лет вторгались на чужую территорию, а когда настал час расплаты и армии союзников готовы были перейти границы империи, все общественные слои охватило уныние и апатия. Но кто-то должен был заплатить по счету? В целом ситуация была неутешительной, а слишком многие, в том числе крайне уставшие от постоянных войн французы, полагали, что Наполеон уже находится на краю гибели.

В Северной Италии войска Э. Богарне (40–50 тыс. человек) с трудом противостояли австрийским силам (75 тыс. человек), а затем с юга им в тыл Богарне ударили неаполитанские войска «изменника» Мюрата (40 тыс. человек). В Испании французские части маршалов Ж. Сульта и Л.Г. Сюше (около 100 тыс. человек) под давлением англо-испанских войск герцога У. Веллингтона (примерно 125 тыс. человек) уже отошли к Пиренеям и стояли на границах Франции. Но самая неприятная ситуация сложилась на восточной границе у Рейна и в Бельгии, где ослабленные войска под командованием маршалов (около 80 тыс. человек) занимали оборону от союзных армий, численность которых могла в совокупности превысить 300 тыс. бойцов. Отрезанные на Нижней Эльбе части корпуса Л.Н. Даву и изолированные французские гарнизоны в Германии выглядели ненужным довеском и, хотя оттягивали на себя второстепенные силы союзников, изменить стратегически безнадежное положение империи Наполеона уже никак не могли. Хотя французский император предпринял ряд шагов на международной арене, правда больше свидетельствующих об агонии его режима, так как они во многом противоречили всей его предшествовавшей политике. Он освободил Папу Римского из его заточения во Франции и вернул его в Ватикан, что очень разозлило Мюрата, претендовавшего на Папскую область в Италии. Кроме того, он решил восстановить на престоле низвергнутого им же испанского короля Фердинанда в обмен на прекращение военных действий на Пиренеях. Это позволило бы ему бросить против союзников армию закаленных ветеранов, задействованную в Испании. Но дело ограничилось предварительными соглашениями, а война под давлением англичан на Пиренейском полуострове у границ Франции продолжилась. Дипломатическое наступление закончилось провалом. Уже к концу 1813 г. Наполеон находился в полной дипломатической изоляции.

Да и внутренняя ситуация в самой Франции, изнуренной и обескровленной двадцатью годами бесконечных войн и побед, не давала поводов к оптимизму. Страна, общество и экономика уже безмерно устали от постоянного военного напряжения сил и ресурсов, кроме того, это породило общественное недовольство безмерными наборами в армию, резко возросло количество уклонистов и дезертиров. В целом Франция оказалась обложенной войсками превосходящего противника со всех сторон, а внутри страны существовала апатия, недовольство и роялистская «пятая колонна», ждущая своего часа, чтобы возвысить свой голос.