Читать онлайн «Общество знания: История модернизации на Западе и в СССР». Страница 120

46

Трудно поверить, но совсем недавно наука всерьез обосновывала деление человечества на подвиды. Приводя выдержки из американских медицинских журналов конца XIX века об органических различиях нервной системы цивилизованного и «примитивного» человека, Ч. Розенберг отмечает: «С принятием дарвинизма гипотетические атрибуты нервной системы цивилизованного человека получили верительную грамоту эволюционизма… Считалось, буквально, что примитивные народы были более примитивными, менее сложными в, отношении развития головного мозга» [36, с. 291].

Вебер указывает на то, что сходство профессиональной этики буржуазного предпринимателя и нарождавшейся параллельно науки лежит не только в структурах мышления (рационализм), но и в сфере мотивации. Буржуа накапливает деньги ради денег, ученый — знание ради знания.

Здесь возникает и существенный конфликт с идеей свободы: предполагая, что наши потомки будут более совершенными существами, чем мы, мы в то же время явно ограничиваем их будущую свободу, потребляя сегодня непропорциональное нашему месту в эволюции количество невозобновляемых ресурсов Земли.

Один из творцов Научной революции Роберт Бойль в 1656 г. переехал в Оксфорд и вошел в круг ученых, поддерживавших новые идеи в науке. Сложившийся таким образом кружок стал именоваться «невидимой коллегией». В 1660 г. ее члены составили памятную записку об учреждении коллегии для развития физико-математических экспериментальных наук. Они стали открыто собираться на еженедельные заседания в Лондоне и Оксфорде для обсуждения научных вопросов. Вскоре их сообщество получило столь широкую известность, что король Карл II указом от 15 июля 1662 года дал ему название Королевского общества.

«Лига плюща» — восемь старейших и наиболее престижных университетов США.

Советник Ельцина философ А. И. Ракитов писал в академическом журнале: «Трансформация российского рынка в рынок современного капитализма требовала новой цивилизации, новой общественной организации, а следовательно, и радикальных изменений в ядре нашей культуры» [212].

Строго говоря, кроме узкого слоя экспертов с признанным, хотя бы неформально, статусом, для общества в целом вся интеллигенция играет роль коллективного эксперта. Интеллигенция через «молекулярный» процесс воздействия на окружающих служит главным глашатаем и пропагандистом суждений экспертов с признанным в среде интеллигенции статусом. Бердяев писал, что интеллигенция «была у нас идеологической, а не профессиональной и экономической, группировкой, образовавшейся из разных социальных классов».

Сразу с появлением идеи «звездных войн» (СОИ) американскими учеными были сделаны расчеты, показывающие несостоятельность самой концепции: те ядерные взрывы в ближнем космосе, которые предполагались этой концепцией, должны были вызвать электромагнитную волну (шок), которая стерла бы память ЭВМ на земле, парализовав всю современную техносферу США (которые, кстати, пострадали бы при этом гораздо сильнее, чем их противники). Но эти расчеты стали известны публике лишь в конце 80-х годов, с изменением политики США в области СОИ. То есть, не научное знание по частным вопросам определяет политику, а наоборот, знание начинает (или перестает) воздействовать на общество в зависимости от политики.

В социологии таким столкновениям посвящена значительная литература (см. [168,126,154]).

Внутренняя конституция науки обладает потенциалом сопротивления технократическим тенденциям, но баланс сил определяется состоянием общества в целом. Барнес проводит такую аналогию: как в XVI–XVIII вв. в общественной жизни доминировала религия, но не священничество (в котором тоже всегда имелись диссиденты), так и в XX в. доминирует наука, но не ученые. Поэтому задача всех, кто отвергает перспективу жить в технократическом обществе, заключается в создании множественной системы связей между наукой и обществом, чтобы «научные епископы» не могли блокировать сообщение мнений, несогласных с официальными экспертами.

При подготовке в 1991 г. законов о приватизации промышленных предприятий в СССР и РСФСР специалисты дали прогноз катастрофических последствий такого шага, который сбылся с удивительной точностью. Этот доклад, подготовка которого была поручена коллективу из АН СССР лично премьер-министром СССР, не был ни заслушан, ни прочитан, ни тем более опубликован.

Исследователь мифологии О. М. Фрейденберг отметила в своих лекциях в Ленинградском университете (1939/1940 г.): «Нет такой ранней поры, когда человечество питалось бы обрывками или отдельными кусками представлений… Как в области материальной, так и в общественной и духовной первобытный человек с самого начала системен» [285, с. 265]. Эту же мысль подчеркнул В. В. Иванов (1986 г.): «Все, что мы знаем о тщательности классификации животных, растений, минералов, небесных светил у древнего и первобытного человека, согласуется с представлением о том, что идея внесения организованности („космоса“) в казалось бы неупорядоченный материал природы („хаос“) возникает чрезвычайно рано» [там же, с. 266]. Такие же взгляды выразил А. Леруа-Гуран, сказав: «Мышление африканца или древнего галла совершенно эквивалентно с моим мышлением». Ценные сведения дали и проведенные в 60-70-е годы XX века полевые исследования в племенах Западной Африки. За многие годы изучения этнологом М. Гриолем племени догонов старейшины и жрецы изложили ему принятые у них представления о мире. Это была настолько сложная и изощренная система, что при ее публикации возникли даже подозрения в мистификации.

Так, апеллируя к левым, критик науки Ж.-П. Сарт говорил, что «наука всегда буржуазна». В послереволюционной России некоторое время развивалась концепция «пролетарской науки» (А.А.Богданов). В 1960-1970-х гг. эти идеи дебатировались в странах «третьего мира».

А. П. Огурцов писал «Отнюдь не случайно то, что возникновение правового общества в Европе совпало с утверждением конкуренции как механизма рыночной экономики и с рождением науки. Нетрудно заметить явную корреляцию между победой конкуренции, утверждением нормативно-правовой регуляции общественной жизни и формированием нового типа научного дискурса, ориентирующегося на выявление закона и отождествляемого с научным открытием. Все это — моменты единого целого: нового типа цивилизации, складывающегося в европейских странах в XVII–XVIII вв.» [195].

Пригожин пишет: «Не подлежит сомнению, что теологические аргументы (в различное для разных стран время) сделали умозрительные построения более социально приемлемыми и заслуживающими доверия. Ссылки на религиозные аргументы часто встречались в английских научных трудах даже в XIX в. Интересно, что для наблюдающегося ныне оживления интереса к мистицизму характерно прямо противоположное направление аргументации: в наши дни своим авторитетом наука придает вес мистическим утверждениям» [276, с. 93].

На Международном конгрессе по истории науки и техники в Испании (1993) докладчик показал план Гранады — скачок в «мир точности» воочию. Средневековый город разрублен, как саблей, наискось, прямым проспектом Gran Via, в конце которого начинаются квадраты кварталов современного города.

К. А. Свасьян приводит слова немецкого философа Р. Штайнера: «В ньютоновской физике мы впервые соприкасаемся с представлениями о природе, полностью оторванными от человека… Современная наука, стремясь подчинить себе природные явления с помощью математики, изолированной от человека и внутренне уже не переживаемой, способна в своем обособленном математическом созерцании и со своими оторванными от человека понятиями рассматривать только мертвое; с отторжением математики от живого ее можно применять лишь к мертвому» [220].

Точные слова Даниила еще более определенны: «А ты, Даниил, сокрой слова сии и запечатай книгу сию до последнего времени; многие прочтут ее, и умножится ведение» (Дан. XII, 4).

Заметим, что в настоящий момент «общество знания» Запада не только придает онтологическое значение теориям, но и побуждает к судьбоносным для мира политическим действиям на основе гипотез, порой сомнительных. Примером служат действия, связанные с «парниковым эффектом».