Читать онлайн «1937». Страница 109

В книге Гуля, представлявшей причудливую смесь подлинных фактов с явными выдумками автора, претендентами на «ликвидацию коммунистической диктатуры» были объявлены Тухачевский и Блюхер. При этом Гуль называл Тухачевского ставленником Троцкого, всецело обязанным последнему своим продвижением по службе. Ещё более фантастической была написанная Гулем биография Блюхера. Автор называл официальные советские данные о Блюхере «фальшивыми» и в противовес им выдвигал версию о таинственности судьбы Блюхера, которого именовал «полководцем под псевдонимом», «выбравшим себе имя победителя Наполеона при Ватерлоо». В книге приводились разноречивые суждения зарубежной и эмигрантской печати, включая такие перлы: «Блюхер говорит с сильным немецким акцентом», «Блюхер — военнопленный немецкий офицер, бывший правой рукой полковника Бауэра», «Блюхер — выхоленный человек с отполированными ногтями» и т. п. [965]

Высоко оценивая полководческие успехи Блюхера в гражданской войне и в Китае, где Блюхер работал в середине 20-х годов военным советником Гоминдана, Гуль далее излагал провокационную версию о связи Блюхера с лидерами т. н. «право-левацкого блока», изгнанными со своих постов в 1930 году. Демонстрируя знание некоторых действительных обстоятельств деятельности этой оппозиционной группы, Гуль превращал её в «заговор», происходивший в «темнейшей конспирации» и ставивший цель организации «дворцового переворота». Он сообщал, что «заговорщики» даже составили список нового правительства, в котором Блюхер намечался на пост наркомвоенмора. После раскрытия Сталиным «заговора», как уверял Гуль, Блюхер остался на своём посту лишь в результате заступничества Ворошилова. «Такие люди, как неведомо откуда появившийся, но прочно вошедший в русскую историю маршал Блюхер,— заключал своё повествование автор,— если не умирают, то заставляют говорить о себе» [966].

«Ненадёжным» Тухачевскому и Блюхеру ловкий белоэмигрантский писака противопоставлял Ворошилова, явно преувеличивая в угоду Сталину его военные заслуги. Зная об особом расположении Сталина к Первой Конной армии, Гуль утверждал, что «самую крупную роль в победе красных над белыми в гражданской войне сыграла 1-я Конная армия Будённого», в которой Ворошилов выполнял роль комиссара. По словам Гуля, эта армия не имела ничего общего с коммунистическим духом: «подлинно национальной, ярко антикоммунистической степной казацкой мужицкой силой Ворошилов разбил считавшиеся национальными армии белых генералов».

Называя Ворошилова «подлинным первым маршалом республики», Гуль намекал, что он является единственным советским полководцем, не представляющим опасности для Сталина. «Ворошилов может „схватиться в споре“ в Политбюро со Сталиным, стукнуть кулаком по столу, нашуметь. Но Сталин, мастер макиавеллиевских комбинаций, умеет укротить хоть и буйного, хоть и стучащего по столу Ворошилова» [967].

Подобные писания противников Советской власти оказали несомненное влияние на Сталина. Ворошилов и его соратники по 1-й Конной явились единственными командирами гражданской войны, пережившими большой террор. Именно они были поставлены Сталиным во главе Красной Армии в начальный период Отечественной войны, и их «военному искусству» советские вооружённые силы были в немалой степени обязаны своими поражениями.

Понимая, что в случае с армией неосторожность может обернуться серьёзным контрударом, Сталин готовил армейскую чистку исподволь, медленно и терпеливо.

На февральско-мартовском пленуме Ворошилов сообщил, что до сих пор арестовано шесть человек в «генеральских чинах»: Примаков, Путна, Туровский, Шмидт, Саблин и Зюк, а также двое офицеров: полковник Карпель и майор Кузьмичёв [968]. Это была незначительная цифра по сравнению с числом арестованных к моменту пленума в любом другом ведомстве.

Названные Ворошиловым лица принадлежали в 1926—1927 годах к левой оппозиции, но затем отмежевались от неё. Их имена назывались на двух первых показательных процессах в качестве участников «военно-троцкистской организации» в Красной Армии.

На процессе 16-ти говорилось о том, что в письме Дрейцеру Троцкий дал указание организовать нелегальные ячейки в армии. Однако подсудимые называли в качестве военных деятелей, находившихся в контакте с «объединённым троцкистско-зиновьевским центром», только Примакова и Пугну. Кроме этих имён, на процессе назывались имена Шмидта и Кузьмичёва как лиц, готовивших террористические акты против Ворошилова.

Шмидт и Кузьмичёв до ареста служили в Киевском военном округе под руководством Якира. Якиру удалось добиться встречи со Шмидтом в НКВД. На ней Шмидт подтвердил свои признательные показания, но при прощании тайком передал Якиру записку, адресованную Ворошилову, в которой отрицал предъявленные ему обвинения. Однако на следующий день успокоенному Якиру позвонил Ворошилов и сказал, что на новом допросе Шмидт вернулся к своим прежним показаниям [969].

Если от Путны, Шмидта и Кузьмичёва удалось добиться признательных показаний (пока что только о терроре) уже в августе — сентябре 1936 года, то значительно дольше — на протяжении девяти месяцев — держался Примаков, несмотря на то, что к нему систематически применялись пытки путём лишения сна и допросы его нередко завершались сердечными приступами. В конце августа следователь сообщил Примакову, что он заочно исключён из партии Комиссией партийного контроля как участник «военной контрреволюционной троцкистской организации». В заявлении, направленном 31 августа из тюрьмы в КПК, Примаков писал: «В 1928 году я признал свои троцкистские ошибки и порвал с троцкистами, причём для того, чтобы троцкистское прошлое не тянуло меня назад, порвал не только принципиально, но перестал встречаться с троцкистами, даже с теми, с кем был наиболее близок (Пятаков, Радек)». 5 октября КПК отказала Примакову в пересмотре его дела [970]. 16 октября Примаков обратился с письмом к Сталину, в котором признавал свою вину лишь в том, что «не до конца порвал личные связи с троцкистами — бывшими моими товарищами по гражданской войне и при встречах с ними [с Кузьмичёвым, Дрейцером, Шмидтом, Зюком] вплоть до 1932 г. враждебно высказывался о т. т. Будённом и Ворошилове» [971].

Другие будущие подсудимые по «делу Тухачевского» вплоть до мая 1937 года чувствовали себя по-прежнему людьми, которым оказывалось полное доверие. 10 августа 1936 года, т. е. непосредственно перед процессом 16-ти, Политбюро удовлетворило просьбу Ворошилова о снятии с ряда генералов, включая Корка, строгих партийных выговоров, вынесенных им в 1934—1935 годах. За полтора месяца до этого, также по просьбе Ворошилова, были сняты партийные взыскания, вынесенные в 1932 году другой группе генералов, в том числе Корку и Уборевичу. В сентябре — октябре 1936 года Политбюро утвердило решения о направлении Эйдемана в заграничные командировки. На VIII Чрезвычайном съезде Советов (ноябрь — декабрь 1936 года) была снята групповая фотография, на которой Тухачевский сидит в первом ряду, рядом со Сталиным и другими членами Политбюро.

17 марта 1937 года сахарному заводу в Киевской области, ранее носившему имя Пятакова, было присвоено имя Якира. 27 апреля Гамарник был утверждён кандидатом в члены только что созданного Комитета обороны СССР, куда входили Сталин и другие члены Политбюро [972].

Пожалуй, единственным фактом, способным вызвать тревогу у военачальников, явилось неожиданное упоминание имени Тухачевского при допросе Радека на процессе «антисоветского троцкистского центра». Рассказывая о своём «заговорщическом» разговоре с Путной, Радек сообщил, что этот разговор состоялся, когда Путна пришёл к нему с официальным поручением от Тухачевского. После этого Вышинский стал расспрашивать Радека о Тухачевском. Отвечая на вопросы прокурора, Радек заявил, что он «никогда не имел и не мог иметь неофициальных дел с Тухачевским, связанных с контрреволюционной деятельностью, по той причине, что я знал позицию Тухачевского по отношению к партии и правительству и его абсолютную преданность». Кривицкий вспоминал, что, прочитав эту часть судебного отчёта, он тут же сказал жене: «Тухачевский обречён». В ответ на, казалось бы, резонное возражение жены («Радек начисто отрицает какую-либо связь Тухачевского с заговором»), Кривицкий заметил: «Думаешь, Тухачевский нуждается в индульгенции Радека? Или, может быть, ты думаешь, что Радек посмел бы по собственной инициативе употребить имя Тухачевского на этом судебном процессе? Нет, это Вышинский вложил имя Тухачевского в рот Радека, а Сталин спровоцировал на это Вышинского».