Читать онлайн «Империя наизнанку. Когда закончится путинская Россия». Страница 48

Маркс создает такое поле знания, которое следовало бы назвать «единым социальным знанием», — это совокупность знаний о мире, где категориальное мышление, пластическое восприятие, практический анализ, геометрические соответствия не могут существовать в отрыве от бытового поведения и поступка; в сходном едином звучании мы видим явление суммы знаний в религии, а также в философии Платона. Однажды Кант отметил эти свойства нерасторжимости практики и теории у Платона, сказав, что именно это заслуживает восхищения и подражания, — и Маркс заслуживает восхищения ровно в той же мере.

Общественное и личное суть одно и то же; человек есть сумма людей; сознание есть сумма законодательства и практического выполнения закона. Это учение можно было бы назвать директивным, если бы оно не было антидирективным по своей сути: приказ ничего не значит без выполнения приказа, и отдать приказ человек может только сам себе.

Идеал Маркса — тот феномен, который привычно именуют «возрожденческая личность»; подлинно радикален антропоморфный образ, а образное искусство Возрождения и гуманизм Ренессанса — вот наиболее «радикальное», революционное проявление искусства. Марксизм следует трактовать как реабилитацию Ренессанса, как оживление «античности на природе», если использовать метафору Сезанна; в данном случае имеется в виду «античность», христианизированная стараниями Микеланджело и Фичино, Мирандолы и Лоренцо Валлы.

Следует оговориться — ни эпоха Ренессанса как эпизод хроники человечества, ни античность как таковая в ее реальном воплощении не были идеалами Маркса; мы произносим магическое словосочетание «возрожденческая личность», нимало не заботясь о том обстоятельстве, что это не обязательно положительная характеристика, это лишь символ того, что могло бы быть. Мы говорим об античной гармонии, забывая о том, что видим эту гармонию глазами людей Ренессанса (точно так же, как мы видим Ренессанс глазами германских романтиков), для которых это были символ, образец и абстракция.

Цена, заплаченная за античную гармонию, оказалась для западной цивилизации непомерно высока: рабство, войны, разврат элиты, экстенсивное развитие общества — все это перевесило республиканские идеалы и скульптуры Фидия; Платон довольно подробно описал эволюцию демократии в тиранию.

И ровно то же самое случилось с Ренессансом, родившим много гениев, но еще больше подонков. Краткое существование Флорентийской республики, колыбели нынешней западной культуры, связано именно с тем, что прекрасной «возрожденческой личности», которую мы принимаем за культурный феномен, в реальности не было. Было иное: мгновенное, как вспышка молнии, явление гармонии знания и власти, искусства и политики; была попытка придумать задним числом античность — такую, которой тоже не было в реальности, этакий «недосягаемый образец»; был расцвет творчества и самовыражения — философов, художников, банкиров, кондотьеров; но побеждал в соревновании амбиций отнюдь не философ. Сегодня стараниями германских романтиков создан миф о том, что развитие общества определяла академия Фичино, а не личности типа Малатесты или Коллеоне. Но неоплатоновской академии Фичино даже не существовало как отдельного института — были совместные прогулки по окрестностям виллы Фичино и дискретные беседы; неоплатонизм существовал не благодаря поступательному напору общества, но вопреки. «Декамерон» Боккаччо, описывающий куртуазные беседы на вилле, окруженной чумой, — лучшая иллюстрация действительных событий. Цветущее общество, объявившее себя свободным, стремительно было продано и предано собственными гражданами, разменяно на сотню амбиций и аппетитов.

Но как Ренессанс христианизировал античность, снабдив мифы и страсти теми чертами, коими оригинал, возможно, и не обладал, так и марксизм стал оправданием Ренессанса — ровно в той же степени. Подобно тому как Возрождение гуманизировало античность, ретушировав языческую жестокость, поместив в тень рабство, так и гуманизм Карла Маркса ретушировал Ренессанс, придав ему более гуманные черты, нежели требовал бы точный рассказ. Перечисляя любимых поэтов, Маркс назвал Эсхила, Шекспира и Гете, указав на ступени развития западной гуманистической культуры: от античности к Ренессансу, от Ренессанса к германскому Просвещению. Предполагалось сделать следующий шаг. Но прежде чем эту фразу произнести, надо понять, что и предыдущие шаги существуют весьма условно.

Марксизм прежде всего есть восстановление истории — в ее сопротивлении социокультурной эволюции, в способности истории выживать вопреки хронике. Коммунизм в данном списке представляет собой развитие христианизированной античности, ренессансного гуманизма, культуры Просвещения — это (по мысли Маркса) следующая ступень восхождения человеческого духа. То, что это в принципе возможно, доказывает существование Микеланджело — вопреки Борджа, Сенеки — вопреки Нерону, Христа — вопреки Тиберию. Коммунизм не в меньшей степени реальность, чем выдуманный Ренессанс, который остается гордостью человечества; коммунизм не в меньшей степени правда, нежели христианизированная античность, которая осталась навеки на потолке Сикстинской капеллы. Подобно тому как реальность росписи капеллы не зависит от конкретной политики Ватикана, так и реальность идеала Маркса не зависит от сегодняшних спекуляций. Равенство и взаимная ответственность, освобожденный труд и жизнь каждого ради всех — это было идеалом и Христа, и Микеланджело, и Маркса; с тех пор этот идеал не померк. Когда мы сегодня рассуждаем о коммунизме, мы невольно проделываем ту же работу, какую совершал сам Маркс (а до него Фичино), по отношению к гражданам греческих полисов: хроника могла быть всякой, но история и хроника — не одно и то же.

Здесь необходимо привести взгляд философа, выстраивающего перспективу преемственности в исторических проектах. К. Кантор («Двойная спираль истории») рассматривает марксизм как один из парадигмальных проектов истории — наряду с ренессансным проектом и христианским; все они суть развитие Первопарадигмы, т. е. общего замысла Творца. Эти концепции последовательно сменяли друг друга, не отменяя, но обновляя общую цель; эти проекты находятся (по К. Кантору) внутри единого направленного исторического процесса и связаны между собой; процесс, однако, не линейный, поскольку история корректируется социокультурной эволюцией, что заставляет историю возвращаться и начинать путь сначала. Восхождение к свободе, тем самым, происходит по спирали, с неизбежными потерями и повторами.

То, что марксизм и христианство связаны, говорили и прежде (так, К. Поппер вынужден был признать, что «влияние Маркса на христианскую религию можно, по-видимому, сравнивать с влиянием Лютера на Римскую церковь. Обе эти фигуры привели к контрреформации, к пересмотру этических норм. Если христианство стало сегодня на путь, отличный от того, которым следовало 30 лет назад, то этим оно обязано влиянию Маркса»), отмечали это и Шестов, и Федотов. Однако Кантор говорит не о влиянии христианства на марксизм (и наоборот, как видит процесс Поппер). В «Двойной спирали истории» рассматривается такое развитие истории, при котором модели христианства, Ренессанса и марксизма действуют, как бы перенимая эстафету единого божественного замысла: «…у Христа, а вовсе не у Гегеля и не у Сен-Симона принял Маркс эстафету всемирной истории» («Двойная спираль истории»). В этом понимании истории моим отцом, как и вообще в преемственности мысли от отца к сыну как главной метафоре истории, я вижу сегодня надежду развития.

Поворот к марксизму сегодня есть поворот к категориальному и — что критично важно — историческому мышлению.

В годы советского догматизма, как и в годы недавней культурной контрреволюции, употребить имя Маркса среди интеллектуалов считалось едва ли не зазорным; историческое мышление было высмеяно, категориальное полагание — опровергнуто. Требовалось интеллектуальное мужество, чтобы продолжать думать о том, что освобождение человечества — не демагогия, что помимо прогресса есть иные ценности, что свобода и права личности — не конечная цель истории.

Скажем, те, кто верит в Христа, считают, что жизнь души — это реальность, причем в большей степени реальность, нежели существование корпорации «Газпром». Маркс считал, что существование исторической цели столь же очевидно, как существование жизни души. И, надо сказать, эти утверждения не находятся в противоречии. Нам явлен единый замысел. Марксизм не может умереть, пока живо христианство, т. к. это одна из трактовок божественного промысла, это один из вселенских соборов и, возможно, важнейший.

Когда все идет прахом, граждане стран, поименованных прогрессивной цивилизацией, спрашивают: почему опять? Неужели не научились? Неужели жадность опять всем помешала? Неужели нельзя было вместо яхты построить больницу?